Город ночных птиц - Чухе Ким
Я выскальзываю из мраморного лобби, избегая встречи с управляющим. Летом воздух в Питере плотнее и слаще, чем зимой, – как мороженое в сравнении с кофе глясе. В воздухе витают ароматы цветов, молекулы испаряющейся из каналов воды и перламутровые блики солнца между Невой и небом. Люди ходят группами, фотографируются и смеются, их движения неспешны, словно в замедленной съемке, – частое явление в холодных краях в пестрые жаркие дни.
Я захожу в кафе и заказываю капучино навынос. Затем я следую на запад по Невскому проспекту и окольными путями добираюсь до берега Невы, которая сияет голубой лазурью, напоминающей одеяние Богородицы с иконы. Справа от реки, на Марсовом поле, пышно цветет сирень. Когда-то я провела здесь один из лучших дней в своей жизни. Даже не закрывая глаз, я практически наяву вижу тени наших тел на траве.
Недалеко от того места, где мы валялись, струнный квартет начинает играть Stabat Mater Вивальди. Судя по немного отличающимся вариантам белого верха и черного низа, музыканты – учащиеся консерватории.
Контратенор заводит: «Stabat Mater dolorosa juxta crucem lacrimosa, lacrimosa…». «Стояла мать скорбящая возле креста в слезах, в слезах…» Слова воспроизводят в памяти мамино круглое лицо и ее раскрасневшиеся от розацеа и тяжелой работы руки. А еще – тусклые волосы кофейного оттенка, которые с возрастом истончились и обмякли, подобно траве с наступлением зимы. Я задерживаюсь на этом образе, желая, чтобы он даровал мне умиротворение. Однако когда я осознаю, что не могу вспомнить мамин голос, во рту появляется привкус золы. После всех моих попыток вернуться к маме, я все еще не готова увидеться с ней.
Голос певца обездвиживает меня, приковывая больные ноги к земле, пока музыканты не доводят до конца арию Вивальди, а затем еще одну вещь, которая мне незнакома. Небольшая толпа праздношатающихся награждает исполнителей теплыми аплодисментами, которые цветасто расплываются в воздухе. Музыканты стоят, сияя от такого восторженного приема, а затем ослабляют струны на смычках, прячут инструменты и, согбенные под весом жестких футляров и пюпитров, уходят. Наверное, собираются где-нибудь поужинать. Только тут до меня доходит, что я целый день ничего не ела. Я не особенно голодна, но под влиянием музыки и надежд на лучшее от пребывания среди счастливых людей достаю телефон и пишу Нине. Раз уж мы так близко друг от друга, то, кажется, я могу после стольких лет молчания позволить себе прелюдию к встрече.
«Я прилетела вчера ночью. Если ты свободна – хочешь поужинать?»
Я волнуюсь, а затем чувствую необычайное воодушевление, когда на экране появляются три заветные точки.
«Наташа! Что ж ты мне раньше не сказала! Не могу. Вечером „Лебединое озеро“».
«Ничего страшного», —
спешно отзываюсь я – одновременно с разочарованием и облегчением. Я не сверилась с расписанием Мариинки. Да и, если честно, ничто не может заставить меня туда вернуться или даже взглянуть на их афиши.
«Подождешь до конца спектакля? К одиннадцати я должна освободиться. Ты где?»
Я колеблюсь, вспоминая все те разы, когда мы, украшенные не до конца смытым гримом и молодостью, уплетали вареники после спектаклей.
«Я у Марсова поля».
«Погуляй там и приходи за мной в театр. Ладно?»
«Мне, наверное, лучше пораньше лечь спать. Я только с самолета», —
печатаю я. Нина не отвечает, и я в приступе сожаления осознаю, что даже не пожелала ей «ни пуха».
Сильно ноют ноги, но в отель мне не хочется. Я добредаю до Летнего сада и прохожу под цветущими липами. Их нектар так дурманит, что пчелки падают на землю от одного глотка.
Я останавливаюсь, дойдя до аллеи, уставленной статуями античных богов. Я присаживаюсь на зеленую скамейку между изваяниями и наблюдаю, как небо из кобальтового обращается в лиловое и розовато-золотистое. Сумерки продлятся до следующего восхода. Нигде, кроме Петербурга, летом я не ощущала такого замедления времени. Прошлое, настоящее и будущее не следуют здесь упорядоченно, одно за другим, как вагоны в железнодорожном составе, а невидимо наслаиваются друг на друга, и события многолетней давности кажутся такими же близкими и реальными, как вчера, а завтра – таким же далеким, как сегодня.
Мои мысли будто бы приоткрыли завесу времени, и я замечаю его между белых статуй. Возможно, это лишь призрак. Или же частичка воображения, мотыльком унесшаяся в ночь. Я хватаюсь за подлокотник скамейки. Однако видение движется ко мне, и его проворные движения явственно говорят о том, что это реальный человек. Господи, лишь небольшому числу людей дано выглядеть такими живыми. Он темнеет, светлеет, чернеет, бледнеет, проходя в тени скульптур. Вновь затемнение. Снова просветление. И мне открываются изогнутые брови и темные волосы. Сверкающие зеленые глаза, которые могут без слов гневаться или смеяться. Для почитателей это великий Дмитрий Островский, для друзей – Дима, для артистов труппы – Дмитрий Анатольевич. А для меня – Янус. Мой двуликий рок, единственный человек в мире, которого я без колебаний могу назвать врагом. Мы не отрываясь смотрим друг на друга, пока он резко не тормозит у моей скамейки.
– Наташа, – окликает он меня, кивая, будто в нашей случайной встрече нет ничего необычного.
– Дмитрий. – Я стараюсь не повышать голос – хочу лишить его радости осознания, что он вывел меня из равновесия. – Ты-то что здесь делаешь?
– Странное приветствие для старого… – Он смеется. – Ну, как ни назови… Позволишь? – Он указывает на место рядом со мной и садится, не дожидаясь ответа. – С возвращением в Питер, – заявляет он, вытягивая ноги и скрещивая лодыжки.
– Давай без любезностей, – говорю я.
Он снова улыбается.
– Никогда не понимал, за что ты меня так не любишь.
Дмитрий переводит взгляд на статуи, покачивая головой и слишком усердно изображая досаду. Но уже в следующее мгновение черты его лица разглаживаются. Он мало изменился со времени нашей последней встречи. Я помню, как свет пробивался через бокал шампанского у него в руке в облюбованном нами баре близ площади Вогезов. Я слышу, как лунный свет пробегает по четырем фонтанам и ниспадает в чаши россыпью посеребренных ложечек. Наши друзья бормочут тосты на смеси французского и русского: «Santé! Будем!»
Эта была ночь накануне случившегося со мною несчастья – и я вдруг понимаю, что Дмитрий, возможно, остался таким же, как прежде, а вот я все потеряла.
– Мне тебе нечего сказать. Разве что – лучше бы мы не виделись. – Мне удается заставить свой голос звучать спокойно и плавно. Воздух между
