Город ночных птиц - Чухе Ким
За мной наблюдают из зала, из-за кулис и через телевизионные камеры. Страх, зависть и экстаз питают меня, подобно мертвым листьям, брошенным в костер. Все смотрят на меня, за исключением Никулина, который пропадает после своих соло и не следит за другими артистами. Возвращается он только на церемонию награждения. И, когда объявляют о присуждении Гран-при и со сцены звучит имя «Наталья Леонова», аплодисменты со всего мира, цветы, даже призовые деньги кажутся ничем в сравнении с тщательно сохраняемой невозмутимостью Никулина. Тот факт, что он старается казаться столь непроницаемым, свидетельствует, насколько я его поразила. Он не может больше игнорировать меня. Я задела его за живое.
Я привезла с собой в театр чемодан, чтобы сразу после церемонии уехать на ночном поезде в Питер. Сняв грим и сменив пачку на джинсы, я стала ловить такси на Петровке. Встала на тротуаре, у края потока машин. Теперь, когда эйфория успела пронестись по всему телу, она сменилась странным меланхоличным оцепенением. Я только что пережила самый счастливый момент в жизни, и мне некому было позвонить, чтобы разделить его. Я чувствовала гордость, представляя, как мама узнает из новостей о произошедшем, но настроения общаться с ней у меня не было. Позвонить Сереже и Нине – людям, которых я любила с первых своих шагов в балете, я не могла. Даже моя одержимость танцем и тоска по Никулину постепенно затухали. На их месте разрасталось ощущение такой всепоглощающей пустоты, что я чуть не забыла свое имя, а заодно и причину, по которой стояла в красном свете стоп-сигналов машин.
Истинная расплата за достижение того, чего желаешь всем существом, – как только ты получаешь желаемое, понимаешь, что тебе этого мало.
Я заглянула внутрь себя и обнаружила бесплодное, выжженное пространство, Сахару, бесконечно простирающуюся под прохладно-голубыми звездами. Я представила, будто потерпела кораблекрушение во время бури и после многих дней плавания на деревяшке пристала к необитаемому острову. Лишь два слова срывались с моих пересохших губ, покрытых соленой корочкой: «Дальше что?» Стараясь не упасть от нахлынувшего изумления, я стала разглядывать глянцевые черные окна автомобилей. Под коралловым светом фонарей и витрин ЦУМа я выглядела уставшей, но – впервые осознанно ощутила это – красивой.
– Поздравляю, Наталья.
Я дернулась, ожидая увидеть Никулина, но тут же поняла, что передо мной пузатая фигура Михаила Алыпова, директора Большого театра. Нас мельком представили друг другу во время конкурса, однако я была наслышана о нем еще до встречи. В 1970-е годы он получил театроведческое образование, сразу попал в администрацию ряда региональных театров, пока наконец не занял ведущий пост в Большом. И потому никто из формально подчиненных ему людей – оперных певцов, танцовщиков, музыкантов и художественных руководителей трупп – не уважал его по-настоящему. Некоторые за глаза называли его «обезьяной» не только из-за оттопыренных ушей, но и потому, что он, подобно приматам, умело лавировал, ловко перепрыгивая на лианах от одной выгодной возможности к другой. Но, разумеется, на публику все артисты пресмыкались перед ним как самым могущественным человеком в русском театре.
– Добрый вечер, Михаил Михайлович, – сказала я, крутя свой чемодан. Он улыбнулся, и его массивные щеки, словно выполняя малоприятный, но необходимый экзерсис, подтянулись к топорщащимся ушам.
– Покидаете нас? Почему не остались на ночь в гостинице, отдохнули бы и уехали домой утром?
– У меня билет на ночной поезд, – ответила я.
На этот раз Михаил Михайлович отказался от извечного жеманства и неприкрыто загоготал.
– Наталья, вы всего за одну ночь заработали три миллиона рублей. Вам больше не нужно беспокоиться о том, что опоздаете на поезд. К тому же я могу вам возместить билет. Пойдемте в «Метрополь». Нельзя побывать в Москве и не зайти туда.
Выбора не было, и я приняла приглашение. Мы миновали Петровку и подошли к «Метрополю». Дореволюционная гостиница занимала огромную площадь. «Метрополь» напоминал отель «Гранд Корсаков», только, как и все в Москве, в увеличенном масштабе. Управляющий баром узнал Михаила Михайловича и сразу же повел нас к угловому столику.
– Я всегда здесь сижу. Это был столик Прокофьева, когда он жил в гостинице, – пояснил Михаил Михайлович и заказал у управляющего бутылку «Периньона». Шампанское вскрыли с безразличным хлопком, напоминавшим шлепок чиновничьей печати о бумагу. Ни Михаил Михайлович, ни я никак на это не отреагировали. Управляющий разлил «Периньон» по бокалам, а официант расставил перед нами тарелки с блинчиками, икрой и сметаной. Мы с Михаилом Михайловичем подняли бокалы и пробормотали какие-то тосты.
– Не знала, что Прокофьев здесь останавливался, – сказала я. И сразу добавила: – Я люблю его.
– Правда? И что же вам в его музыке нравится, Наталья Николаевна? – заинтересованно спросил директор, вытирая салфеткой рот.
– Ирония. – Я заметила, как чуть расширились под тяжелыми веками глаза Михаила Михайловича. – То, что он говорит в своей музыке, отличается от того, что он подразумевает. В его произведениях много двойственности. Будто ум разделен на две половинки. Так же бывает и в жизни, не находите?
Михаил Михайлович задумался.
– Очень даже может быть. Мне сложно об этом судить, ведь я на самом деле не творю искусство. Я творю артистов. – И с самодовольной ухмылкой добавил: – А также уничтожаю. Иногда это неизбежно.
Я посидела в тишине, думая о том, по какому пути он решил пойти со мной. До меня вдруг дошло, что я ужинаю с главой Большого в «Метрополе». Притом что с Иваном Станиславовичем из Мариинского мы даже чай вместе никогда не пили. Мои щеки обожгло пламенем.
Будто бы ничего не заметив, Михаил Михайлович сказал:
– Мне в Прокофьеве импонирует, что он – гений. Он не был дипломатом. Стравинский, Шостакович – все они его ненавидели, но в конечном счете они его уважали. Часто замечаю, что именно это происходит с людьми на самом верху.
Я не осмелилась сказать то, что думала. Впрочем, директору и не нужно было мое поощрение, он был уже достаточно разогрет «Периньоном».
– И да, я знаю, что говорят у меня за спиной. Прокофьев и
