Мои друзья - Хишам Матар
Родные мои мама, папа и Суад,
Лондон прекрасен. Небо сейчас в облаках, но совсем недавно оно было таким же голубым, как дома. Я приехал сюда с другом. На выходные. Может, на пару дней. Мы побывали в музеях, а сегодня будем ужинать в Чайна-тауне. Жалко, что вас нет со мной.
Со всей моей любовью,
Халед
Я переписал текст, вычеркнув «Жаль, что вас нет со мной», чтобы не показалось, что мне это очень нужно.
Не успел почтальон забрать письма, как я сразу пожалел, что написал их. Близился вечер, тусклый сумеречный свет проникал через окно над головой. В нескольких футах от меня сидел полицейский, а за ним – закрытая дверь палаты. Интересно, что лежит по ту сторону. Кому известно, что мы здесь? Должно быть, уже составлен список наших настоящих имен. Должен же он где-то существовать. Кто имеет к нему доступ? Ливийским властям известно, что я здесь?
Я включил радио, приложил динамик к уху. Вернись в настоящее, сосредоточься на голосе диктора, собери все, что есть ты, и зафиксируй там. Но слова, что произносила дикторша, ускользали от восприятия. Пока я не услышал имя: Хосам Зова.
– Наш покойный коллега, – продолжала она, – Мохаммед Мустафа Рамадан, был одним из первых его поклонников. Долгожданная первая книга господина Зова вышла в свет сегодня. Чтобы отметить это событие, мы решили воспроизвести для вас редкую запись из архива Би-би-си. Мохаммед Мустафа Рамадан читает произведение господина Зова, и не в этой передаче, но – хотите верьте, хотите нет – вместо новостей. В свое время этот поступок вызвал настоящий переполох. Ничего подобного не случалось ни до, ни после – художественное произведение вместо новости. Передача была записана более четырех лет назад. Месяц спустя наш дорогой коллега был жестоко убит. Хотя это так и не было доказано, но считается, что его убили по приказу ливийских властей, которые в настоящее время находятся в центре внимания из-за чрезвычайных событий, произошедших пару недель назад в Лондоне, когда вооруженный преступник стрелял из окна ливийского посольства, ранив одиннадцать демонстрантов и женщину-полицейского Ивонн Флетчер, двадцати пяти лет, которая получила смертельные ранения и позже скончалась в больнице. Название рассказа, который дал имя всему сборнику, «Отданное и Возвращенное».
И хотя я знал, что Мустафа пропустил трансляцию в первый раз и всегда сожалел об этом, я прижал приемник покрепче к уху, чтобы ни звука не вырвалось наружу. Голос Мохаммеда Мустафы Рамадана звучал иначе, моложе, чем я помнил. Я слушал, как кошка вновь медленно пожирает героя. Когда голос диктора зазвучал вновь, слышно было, что рассказ растрогал и смутил ее.
– А сейчас, – сказала она, – мы можем поговорить с самим автором.
Я махнул Мустафе, он подошел и присел на край кровати. Я сделал радио погромче и держал его между нами.
– Мистер Зова, – уже ясным голосом сказала ведущая.
– Зова? Хосам Зова? – Мустафа так разволновался, что я пожалел, что не позвал его раньше.
– Как поживаете, сэр? – начала ведущая.
Последовала небольшая задержка, прежде чем мы услышали ответ.
– Да, – сказал он таким отстраненным тоном, словно его отвлекли посреди размышлений.
Журналистка оторопело молчала. Она, только что рассыпавшая комплименты его работе, очевидно, ожидала большего, чем односложный ответ, или, по крайней мере, рассчитывала, что тот прозвучит хоть с некоторой теплотой.
– Мы с огромным нетерпением ожидали вашей книги, с тех пор как наш друг и коллега, ваш соотечественник, покойный Мохаммед Мустафа Рамадан, познакомил нас с вашим рассказом. И вот книга выходит в самый нужный момент, вскоре после трагических событий на Сент-Джеймс-сквер, когда были ранены одиннадцать человек, а девушка-полицейский погибла. Мы очень хотели бы услышать ваше мнение об этом ужасающем происшествии. Вы ведь живете в Лондоне, господин Зова, верно?
– Да, – повторил он, на этот раз едва слышно. Он что, разговаривает с кем-то еще?
– Я знаю, вы и Мохаммед были знакомы. Вы дружили?
Молчание. Я был уверен, что он начнет с воспоминаний о своем друге, человеке, который был голосом моей юности. Скажет, что его убил режим Каддафи, а потом перейдет к мирной демонстрации и беспорядочной стрельбе, которая произошла «на глазах у всего мира», как выразился один журналист, по приказу того же самого режима. Потом он заговорит об Ивонн Флетчер. Ее цветная фотография появилась в нескольких газетах: девушка не просто улыбается, а смеется, взгляд застенчивый и задорный, лицо человека, не ожидающего ничего дурного. Она, скорее всего, уже похоронена где-то в этой стране, недалеко от дома родителей, наверное. Я хотел, чтобы он собрал все наше горе, от начала диктатуры в 1969-м до сегодняшних дней, и развернул его так, чтобы весь мир увидел. Я хотел, чтобы молчание было нарушено, – молчание, которое окружало не только смерти, тюремные сроки и исчезновения, но и мелкие акты жестокости и унижения, ощущаемые, насколько я помнил, во всем и во всех вокруг: в архитектуре, да в самом асфальте, в буханке хлеба, в голосах певцов и поэтов – особенно поэтов. Я не понимал, как освободиться от этого, и хотел, чтобы писатель сделал это за меня. Чего никто из нас не мог ожидать тогда, в апреле 1984-го, когда я лежал в охраняемой палате Вестминстерской больницы, сжимая в руках транзистор, дожидаясь, что скажет Хосам Зова, а Мустафа сидел рядом, притиснувшись так близко, что я чувствовал его запах, этот тревожный запах, пропитавший наши тела в те дни, как будто мы уже состарились, – так это того, что пятнадцатилетнее правление диктатора, по чьему приказу был убит Мохаммед Мустафа Рамадан и по чьему приказу стреляли в нас, растянется и на следующие двадцать семь лет и закончится только в 2011 году драматическими событиями, в которых человек, сидящий рядом со мной, и человек, молчащий по радио, сыграют ключевые роли.
– Алло? – встревоженно переспросила ведущая. – Господин Зова, вы меня слышите?
Этим и завершилось интервью. Официальная причина – «технические неполадки».
– Трус, – изрек Мустафа язвительно и бескомпромиссно.
– Внезапное замешательство, только и всего, – вступился я, но так не думал. Я не знал, что я думал на самом деле. Просто меня разозлили и слово «трус», и Мустафа, произнесший его.
– Какой у него был шанс, – вздохнул Мустафа. – Мы валяемся тут трупами, а у него микрофон, обращенный ко всему миру.
