Мои друзья - Хишам Матар

21

Я написал по-арабски название книги и имя автора и спросил сестру Клемент, не может ли она купить ее для меня в ливанской книжной лавке на Вестбурн-гроув.

– Но только если вам случайно будет по дороге, – уточнил я.

– Это мне как раз по пути в бассейн, – сказала она. – На выходных куплю.

Я дал ей денег. А потом спросил, пробовала ли она когда-нибудь китайскую еду. Она ответила, что да.

– На что она похожа?

– Довольно вкусно. А почему вы спрашиваете?

– Просто любопытно. Никогда не пробовал. А какое у вас любимое блюдо?

– Так, дайте подумать… Цыпленок в кисло-сладком соусе. А еще мне нравится, как они готовят свой хрустящий шпинат. – Она улыбнулась: – Скоро вы сами попробуете.

Я спросил, где моя одежда. Она уточнила у полицейского, дежурившего в тот день. Он подошел к кровати, навис надо мной и сообщил, что наша одежда на экспертизе и что каждый предмет будет возвращен в установленном порядке.

– Пожалуйста, попросите мою выбросить.

– Я не могу этого сделать, сэр.

В следующий понедельник сестра Клемент появилась с двумя экземплярами «Отданного и Возвращенного».

– Вот, – она протянула мне книги, – чтобы вы и Том могли читать одновременно.

Мустафа послал ей воздушный поцелуй:

– Вы не только лучшая на планете медсестра, но еще и самая великодушная.

На обложке была черно-белая фотография комнаты. И только через несколько секунд я разобрал, что тень, выходящая из кадра, принадлежит кошке. Мустафа читал вслух, а я слушал. Чем глубже мы погружались в книгу, тем меньше комментариев он отпускал. А когда мои легкие окрепли, я начал вносить свой вклад в чтение.

Я предпринял попытку перевести заглавный рассказ для сестры Клемент. На следующий день она сказала, что прочла его в метро и он напугал и смутил ее.

– Но читается отлично, – добавила она. – Вам стоит переводить дальше.

Я занялся этим, и в процессе перевода предложения стали напоминать маленькие комнатки или укромные уголки, вырезанные в белой поверхности бумаги. Закутки, в которых можно исчезнуть. Время шло быстро, и бывали моменты, мимолетные, но сладостные, когда я забывал, где нахожусь. Я мечтал, что когда вернусь к своей обычной жизни – на которую тогда еще надеялся, – обязательно попробую перевести всю книгу.

Наступила очередная пятница, и я еще раз написал родителям. Хотел было рассказать про книгу, но не стал. Написал, что вернулся в Лондон на выходные.

Я подружился с хорошим парнем. Его зовут Фред. Студент университета. Его родители живут в Лондоне. Его мама опять водила нас ужинать в китайский ресторан. Я съел цыпленка в кисло-сладком соусе и целую тарелку хрустящего шпината. Странно, но вкусно. Весь ужин я рассказывал им про вас, описывал наш чудесный дом и наше море. Фред сказал, что очень хочет приехать в гости. Завтра мы идем в театр.

Я представлял, как ответные послания родителей собираются стопкой в моей спальне в Эдинбурге. Воображал, что там написано. А вдруг с ними что-то случилось: отца арестовали просто за то, что он мой отец, или сестра упала и сломала зуб, или мама поскользнулась в ванной? И тогда мои короткие жизнерадостные записки из Лондона могут показаться им легкомысленными и бесчувственными. Но я понимал, что не могу рассказать им, что произошло. Это было слишком опасно для всех нас.

Я изо всех сил старался не думать о родных и большую часть времени читал и перечитывал «Отданное и Возвращенное». Все двенадцать рассказов так или иначе описывали персонажей, которые были оторваны от жизни и, подобно человеку, пожираемому кошкой, были одновременно и непричастны, и вовлечены в собственную судьбу. Сейчас подобный стиль привлекает меня гораздо меньше. Кажется слишком аллегоричным, чересчур склонным к философским обобщениям. Сегодня я предпочитаю заниматься чем-то конкретным. Я ощущал это еще тогда, но голос Хосама пронзил меня с яростной нежностью. Он обладал естественной и непринужденной независимостью. И никогда не был на стороне силы. И потому, даже не доверяя полностью его логике, я доверял его интонациям.

В следующем письме родителям и сестре я рассказал про «Отданное и Возвращенное». «Книга лежит рядом со мной, пока я пишу», – сообщил я и пересказал несколько других рассказов из сборника. Поделился своим новым увлечением переводами. Приятно было написать хоть немного правды. А потом вернулся к своей легенде: я опять в Лондоне, провожу очередные выходные в гостях у Фреда. Перечислил свои мифические впечатления от города. Помню, как рассказывал им про Темзу, которую мне еще предстояло увидеть, наивно описывая реку как узкую – ее, мол, можно запросто переплыть.

Ответ от Раны пришел через четыре дня после того, как я отправил свое письмо. Я спрятал его в книжке Хосама, дожидаясь удобного момента. Наутро, когда солнце полилось в окна и белая палата озарилась светом нового дня, а Мустафа и все остальные еще спали, я тихонько надорвал конверт. Как же мне понравились нежные завитки и линии почерка Раны – беззаботный и бескомпромиссный ритм человека, который не опасается, что его прервут, который уверен, что сможет изложить свое дело.

Мой дорогой Халед,

Вот умеешь ты напугать девушку. Я увидела тебя в вечерних новостях, и комната завертелась вокруг меня. Ты был на самом краешке кадра, двигался как лунатик. Я обзвонила все больницы Лондона. Никто не мог подтвердить. Вот вы чертовы ливийцы! Мы, по крайней мере, сидим по домам, пока вы расстреливаете друг друга в чужих столицах. Ну серьезно, то ты говоришь мне, Рана, давай исцелимся от наших стран («Исцеляться»: именно это слово ты использовал), а потом вдруг узнаю, что ты рискуешь собственной жизнью ради своей страны. Ты соображал, что делал? Когда тебя выписывают из больницы? Я заберу тебя. У моих родителей есть квартира возле «Ноттинг-хилл Гейт». Она всегда пустует. Там ты сможешь спокойно поправляться. Ты сумасшедший, и тебе нельзя доверять твою собственную жизнь, но я очень рада, Халед, как же я рада, слава богу. Напиши поскорее и прими приглашение, иначе я заявлюсь с огромным безвкусным букетом цветов и поставлю тебя в идиотское положение.

Рана

P. S. Наверное, сюда тебе лучше не приезжать. «Ливийские студенты Эдинбурга» выступили с заявлением, осудив демонстрантов как «предателей».

22

На следующей неделе разрешили посещения. Одним из первых явился ливиец средних лет, которого никто из нас не знал. Полиция сказала, что у него есть разрешение. Мы не поняли, что это