Край - Гэ Фэй
Теперь эта преграда передо мной разрушена. Смерть растекается по моим жилам. Я чувствую ее присутствие каждый миг.
Два дня я спал на чердаке в северной части Финикового сада. Односельчане приходили в мой дом и уходили, одни сменялись другими. Своим затуманенным сознанием я понимал, что некоторые люди наведывались в мой дом по нескольку раз. Они по очереди проходили мимо моей кровати, щупали мой пульс, приподнимали мои веки, теребили мое тело, чтобы проверить, жив ли я, а затем лениво констатировали, что я умер.
Помер, помер.
Помер, помер.
Меня смущал их тон. В нем не было ни радости, ни печали, словно они обращались к чужестранцу – стараясь не показывать своего равнодушия, но и не предлагая остаться.
Некоторые мои односельчане высказывали мысль, что меня уже пора похоронить, но тут вмешался деревенский доктор. Если в деревне и был человек, с которым я постоянно общался в последние годы, так это он. Но сейчас даже его тон оставался холодным.
Единственным человеком, которого по-настоящему опечалила бы моя смерть, стала Цитра, от природы добрая, но по молодости совершенно неопытная. Девушка, готовая скрасить последние дни умирающего старика, должна иметь золотое сердце, но при этом не отличаться особой сообразительностью.
Давным-давно, когда моя мать лежала на смертном одре, она вдруг попросила позвать меня к ее постели. Мама сказала, что за эти несколько дней поняла кое-что важное. Якобы она наконец-то осознала, почему люди перед смертью должны испытывать столько невыносимых мучений, к которым они постепенно привыкают и которые одновременно притупляют страх смерти. Тот, кто долго трепыхается в паутине болезни и боли, испытает радость от смерти, как от прихода нового дня. Когда мать говорила мне это, я видел, что ей очень хочется исчезнуть, нырнуть в темноту смерти, как будто ей надо спешить на какой-то праздник.
На юг
Это случилось в 1937 году. Ночью шел снег, а на рассвете протрубили сбор. Пока мы строились, солдаты переговаривались между собой, и я почувствовал, что грядет очень важное событие.
Это событие было засекречено, поскольку, когда нам отдали приказ срочно собраться у реки Лянма у подножия горы Цишань, то обязали взять с собой военные барабаны. Пока мы двигались к месту дислокации, падал густой снег, по небу быстро неслись темные тучи. Командир, ехавший верхом, придал своему лицу торжественное выражение, а по пустынным снежным равнинам расползалось шуршание, которое мы издавали, совершая марш-бросок.
Мы расположились у реки Лянма и почти сразу увидели каких-то людей, перебирающихся через гору Цишань. Сначала показался солдат с флагом, который, шатаясь, поднялся на вершину и встал под сосной. Следующим на гору вскарабкался человек в форме офицера. В руках у него была винтовка, и он что-то кричал. Еще через некоторое время на вершине появилась плотная толпа солдат, которые несколькими колоннами начали спуск.
К полудню солнце осветило своими лучами все вокруг. Постепенно мы смогли рассмотреть, какого цвета ватники у спустившихся с горы солдат. Перебинтованные и окровавленные, солдаты из последних сил тащились по берегу реки в нашу сторону.
Эти люди, которых только что вывели с поля боя, выглядели так, словно им крупно не повезло: большинство хромало, почти у всех на перевязях висели перебитые руки, целых конечностей не было практически ни у кого. Эта грозная дивизия, которая столько лет была нашим противником и еще совсем недавно наводила ужас на наши бригады, теперь, в таком растрепанном виде, выглядела весьма жалко. Поэтому, когда они приблизились к нам на расстояние шестидесяти-семидесяти метров, мы, не дожидаясь команды, начали злорадствовать и бить в барабаны.
Но наше веселье длилось недолго. Вскоре командир зачитал приказ о реорганизации двух наших подразделений.
Солдат есть солдат, и волей-неволей он, повинуясь приказу, должен убедить себя в том, что эти люди, еще вчера бывшие для него смертельными врагами, а сегодня понуро стоящие в центре лагеря, в одночасье стали его братьями по крови. Сколько лет мы напрасно воевали с этими людьми, словно наше противостояние было всего лишь недоразумением. Командование распорядилось встретить сдавшихся солдат со всеми почестями. Мое чутье военнослужащего подсказывало мне, что за этим событием скрывается что-то очень важное, о чем пока никто не знает.
Вскоре мои догадки подтвердились: японцы должны со дня на день начать наступление на китайскую армию.
Эту новость принесли солдаты, которых приняла наша дивизия, и она тут же разлетелась по всем казармам и стала предметом ежедневного обсуждения.
В первые несколько дней после объединения между солдатами нередко возникали конфликты: мы были вынуждены освобождать для вновь прибывших места в наших и без того переполненных палатках и делиться с ними своими сухими пайками, которые мы прятали в постельных принадлежностях. Все это усиливало разногласия и враждебность в лагере, и произошло несколько незначительных стычек. Однако вскоре атмосфера разрядилась, и в итоге мы научились неплохо ладить друг с другом.
От прежнего высокомерия и заносчивости новых солдат не осталось и следа, но мы не забыли, как они, укрывшись за городскими стенами, стреляли в нас и их пули попадали в сердца наших ребят. Постепенно все мы осознали, что эти люди такие же бедолаги, как и мы. Некоторым из этих бородатых зачуханных мужиков шел уже шестой десяток лет, кое-кто из них продолжал вышивать имена своих жен на обшлагах мундиров или носил в кармане прядь женских волос, а когда речь заходила о родных местах, они обливались горючими слезами.
Офицеры относились друг к другу еще более странно. Они редко разговаривали, а во взглядах читалась настороженность и опаска. Иногда, чтобы показать окружающим, что примирение двух армий все-таки произошло, офицеры могли сыграть возле своих палаток партию-другую в шахматы прямо на солнцпеке.
На рубеже лета и осени пришло известие о том, что японцы начали наступление. Наши войска находились в непосредственной близости от противника, однако вместо приказа двигаться в направлении врага мы получили приказ о передислокации на юг.
Наше командование опасалось, что японцы разгадают замысел операции, поэтому мы передвигались исключительно под покровом ночи, и поначалу процесс шел крайне медленно. Первое столкновение с японцами случилось в полдень на пятый день пути. Полк тридцать девятой дивизии нарвался на небольшую группу японцев, пробиравшихся на запад по узкой горной дороге. Бой длился менее часа. Бросив пять или шесть трупов и несколько мешков с мукой, японские солдаты, не горевшие желанием и далее сопротивляться, скрылись в лесу.
Вечером мы прибыли в
