Край - Гэ Фэй

– Да.

– Нельзя платить женщине заранее. – Чжун Юэлоу повернулся ко мне. – Иногда, если ты слишком добр к женщинам, они смотрят на тебя свысока.

Меня совершенно не интересовала эта тема – я хотел поговорить с ним совсем о другом. Я хотел рассказать ему, что мертвецы, которых я несколько дней назад похоронил в поле за городом, теперь преследуют меня: я часто вижу во сне их синие лица, мрачную белую луну, висящую над стенами крепости, горящие костры и закопанных солдат – они тянут ко мне руки из земли, а я срезаю их лопатой, но они снова и снова прорастают, как молодые побеги бамбука после дождя.

– Такая женщина! – вздохнув, сказал Чжун Юэлоу.

Он уже размотал обмотку и, подержав ее в руке, небрежно бросил в бамбуковую корзину, полную ватных тампонов и грязных бинтов. Чжун Юэлоу попросил медсестру снять с раненого солдата брюки. Поколебавшись, медсестра подошла к столу.

– Наверное, ты слишком торопишься, – продолжал поучать меня Чжун Юэлоу. – Нельзя просто подойти и спустить с кого-то штаны. Сначала нужно уговаривать женщину, как ребенка, и говорить ей приятные вещи.

Медсестре потребовалось немало усилий, чтобы снять с солдата брюки. На голой худой ноге зияла темная дыра, кожа вокруг раны гноилась. По комнате распространился неприятный рыбный запах.

Я услышал знакомый стук копыт – вереница лошадей процокала по каменной площади перед храмом. Лошадь, шедшая впереди, казалось, была слегка ранена: она хромала, стуча копытами по каменным плитам, из трещин в местах соединения плит вытекали струйки ила и воды. Под ярким солнечным светом всадники выглядели вялыми, их тела раскачивались в седлах из стороны в сторону, время от времени кто-нибудь из них резко вскидывал голову и непонимающе озирался. Темные шкуры лошадей блестели, а в подколенных впадинах собиралась испарина.

– Сначала нужно обсудить с женщиной какую-нибудь ерунду, – продолжал Чжун Юэлоу, – например, рассказать что-нибудь о своем прошлом, поговорить о погоде, о сценарии оперы и тому подобное, но только не о войне. Война – это куча смердящего собачьего дерьма, разговоров о котором никто долго не выдержит. И займи чем-то свои руки в этот момент!

Он обработал спиртовым тампоном рану солдата и вытащил пинцетом налипшую грязь и стебли травы. Несмотря на всю его аккуратность, нога солдата по-прежнему дергалась.

– Потом начни гладить ее личико, шею… – Чжун Юэлоу, казалось, всем своим существом – и телом, и разумом – погрузился в атмосферу того, о чем так образно рассказывал. – Чтобы заниматься «этим», нужно запастись терпением. Если ты прикоснешься к женщине, а она откажет тебе, не стоит силой принуждать ее. Остановись, смени тему – главное, чтобы она от твоих сладких речей утратила бдительность.

Меня начали раздражать его советы, но я долго не мог придумать, о чем же нам с ним поговорить.

Чжун Юэлоу вытер руки спиртом и приготовился извлекать пулю из ноги раненого солдата. Тело солдата судорожно извивалось, отчего столик скрипел и скрежетал. Казалось, что раненый не перенесет операцию.

Чжун Юэлоу просунул пинцет в рану и попытался подцепить пулю. Несколько раз ему это почти удалось, но как только он собирался вытащить пулю, она, словно рыбка, ускользала от него. Чжун Юэлоу, тяжело дыша, вытер рукавом с лица капельки пота.

– Подожди, пока тело женщины не начнет таять, и только потом задирай юбку и ласкай ее. Если ты будешь терпелив, то в конце концов женщина сама уже не сможет сдерживаться, – бормотал себе под нос Чжун Юэлоу. Ассистировавшая ему медсестра, похоже, давно потеряла терпение. Она заметила, обращаясь к Чжун Юэлоу, что раненый, лежащий на столике, возможно, уже умер.

Чжун Юэлоу проигнорировал ее слова и бросил взгляд в сторону двери.

Солнце уже садилось. Несколько монахов, держа в руках четки, шли вдоль монастырской стены. Даже во время войны в монастыре не прекращались регулярные буддийские службы. Из глубины монастыря доносились негромкие звуки барабанов, сопровождаемые торжественными песнопениями и перемежаемые фырканьем лошадей.

Раненый, лежавший на столике для курильниц, перестал шевелиться, и ветер, ворвавшись через дверной проем, подхватил оставшийся перед статуей Будды пепел от благовоний и развеял его по залу.

– Кажется, он действительно мертв, – тихо сказал Чжун Юэлоу.

Он топтался перед столиком, словно не мог решить, нужно ли вытаскивать пулю из ноги уже мертвого солдата. Через некоторое время Чжун Юэлоу удрученно снял синие матерчатые нарукавники, подошел к двери, сел на порог и достал трубку.

Его руки так сильно дрожали, что он долго не мог разжечь огонь.

Смерть

Я очнулся от крепкого сна как раз вовремя – солнечный свет широким потоком лился через окно. Глаза мои словно бы склеились, я забыл, где вообще нахожусь. Мне казалось, что я все еще в лазарете Чжун Юэлоу, слушаю его разговоры о погоде, вине, шахматах, женщинах. Иногда мне чудилось, что я лежу в деревянном корыте и тихо плыву по течению в темные глубины реки моего детства, усыпанной цветами софоры.

Такое впечатление, что Финиковый сад пришел в упадок за ночь. Через окно я увидел разрушенную стену, развалившиеся беседки, скрытые за деревьями, а дальше – поля риса и хлопка, белеющего спелыми коробочками. На великолепных ровных делянках виднелись редкие подсолнухи, порой неотличимые от чучел, стороживших посевы под осенним ветром.

Во дворе шелестели деревья. Саженцы, высаженные в Финиковом саду давным-давно, стали высокими и толстыми и теперь шумели своими кронами. Я уже не помнил, какие из них посадила мама, а какие – Пуговка и мы с Дуцзюань. Я как будто снова увидел этих женщин – они негромко переговаривались, вскапывая землю.

Каждое утро я внимательно прислушивался к различным звукам, доносившимся из деревни. Неважно, из какого отдаленного уголка приходил этот звук, но когда он достигал моих ушей, то превращался в гулкий шум. Это стало для меня способом связи с внешним миром.

Я умираю. Для деревенских жителей я, возможно, уже давно умер. Почти для всех людей смерть – пугающее событие, поскольку люди боятся, что внезапное прекращение жизни лишит их всех удовольствий. Иногда этот страх связан и с тем, что люди не могут понять, в какой момент закончится их жизнь.

Ситуация чем-то похожа на выступление фокусника в сельской местности: зрители с самого начала знают, что для них подготовил артист, но все равно боятся пропустить даже мельчайшую деталь представления.

В деревнях неприятие и страх смерти часто связаны с рядом непонятных табу, которые постепенно превращаются в целый набор причудливых обычаев и ритуалов. Эти обычаи словно подводят для смерти черту, ограничивая поведение и язык людей. Именно так мы