Край - Гэ Фэй

Я понимал, что разница в шесть или семь лет придавала Пуговке в моих глазах соблазнительность зрелой женщины, но в то время Пуговка и не думала пользоваться этим преимуществом. Только когда внезапно меня решили женить, она будто очнулась. Она снова и снова рассказывала, что лицо моей невесты покрыто пигментными пятнами, и что ей не меньше сорока лет, и что у нее лысая башка и рот полон желтых зубов. Эта маленькая хитрость Пуговки, безусловно, оказала на меня некоторое влияние, однако не устояла перед упрямой строгостью моей матери.

Каждый день я словно бы терял себя в пространстве. Я снова и снова повторял, что мое желание мерзкое, постыдное, но эти мысли не мешали мне все чаще и чаще стучать в дверь Пуговки. Всякий раз, когда я пробирался в ее постель, она неизменно повторяла одни и те же слова:

– Ну все, сегодня последний раз.

Но по-настоящему последний раз случился намного позже. Дождливой ночью мы с Пуговкой лежали в постели, не в силах даже о чем-нибудь говорить. С карниза крыши тихо струилась вода. Та ночь запечатлелась в моей памяти потому, что Пуговка охотно и с жаром открывала мне свои секреты. Тогда я понял, что в этом деле она не так уж и невинна, как мне казалось вначале, а чрезвычайно искусна, и я почувствовал необъяснимый страх.

На следующее утро мама попросила монаха Цзюцзиня пригласить меня в ее спальню. По обеспокоенному выражению ее лица я сразу догадался, что она уже знает о наших с Пуговкой отношениях. Мама с тоской смотрела на меня, словно ей нужно было многое мне сказать, но с чего начать, она не знала.

Через некоторое время мама заговорила со мной о таких банальных вещах, о которых я даже не думал тогда.

– Ты кое-чего не понимаешь. – Мать строго взглянула на меня. – Пуговка старше тебя, и, согласно деревенскому обычаю, ты должен называть ее тетей.

Я шаркал подошвой ботинка об пол и молчал. Смысл слов матери, несмотря на всю абсурдность, был мне понятен.

– Пуговке нелегко жилось последние годы в Финиковом саду – сначала она ухаживала за твоим больным отцом, а потом и за тобой.

Я не понимал, зачем мать приплела сюда отца.

Потом мать начала неожиданно нахваливать Пуговку, чего раньше никогда не делала. А у меня перед глазами стояла картина: мама ударяет Пуговку головой о стену, раздается глухой стук, и сыпется побелка.

Наконец мама снова вернулась к воспоминаниям об отце, и чем сильнее я пугался, тем чаще она его упоминала. Наш недолгий разговор произвел на меня неизгладимое впечатление, и этот эффект сохранялся многие годы: мать вызвала устрашающий призрак отца, чтобы провести четкую границу между мной и Пуговкой.

В результате все те клятвы, что я давал Пуговке прошлой ночью, рассыпались в одно мгновение.

Выдержка

Чанъян – крупный город, расположенный в направлении северо-западной границы Китая. С древних времен Чанъян стоял на берегу реки, выполняя роль почтовой станции на легендарном Шелковом пути.

Наша армия осаждала город целых три месяца. Четыре раза подряд штурмовые бригады атаковали город, и четыре раза противник отбрасывал их назад.

В самый разгар «перетягивания каната» полк, в котором я служил, получил особое задание. Нам было приказано, вооружившись мотыгами и лопатами, затаиться за городом и, дождавшись передышки (зачастую это случалось по ночам), закопать трупы наших погибших солдат на поле. Осада была длительной и очень жестокой, наши силы истощились, и командование постоянно перебрасывало сюда все новые и новые резервы. При виде разбросанных повсюду трупов новобранцы приходили в ужас и начинали крутиться, словно гироскопы, ведя из винтовок беспорядочную стрельбу, а затем разбегались кто куда, не осмеливаясь даже приблизиться к стенам штурмуемого города.

Командир, руководивший осадой, был глубоко уязвлен.

– Несколько смертей – это еще ерунда, – сказал он однажды, изрядно приняв на грудь, – но при виде таких потерь с нашей стороны враги животы надорвут от хохота.

Идею захоронить трупы высказал один штабной офицер, который рассуждал примерно так: трусливых новобранцев – бывших крестьян – необходимо убедить, что никаких смертей на войне не бывает.

Таким образом, на наш батальон возложили обязанности похоронной команды. Менее чем за месяц мы перелопатили все каменистое поле за городскими стенами – да так, словно собирались выращивать здесь пшеницу, – а закопанные трупы вернули высохшей земле рыхлость. Земля стала мягкой, как войлок, по ней даже было трудно ходить, а кое-где из-под земли начинала просачиваться гниющая, но еще не запекшаяся кровь. Кольцо осады сжималось, трупов становилось все больше – они накапливались, как груды песка, и нам приходилось оттаскивать их на ослах подальше от городской стены, чтобы закапывать на другом месте.

Захоронение трупов оказалось не таким уж легким занятием, как думалось нам вначале: нередко случались вывихи рук или по нашей похоронной команде открывали стрельбу из осаждаемого города. Но хуже всего дело обстояло с тяжелоранеными солдатами. Иногда, как только мы закапывали их, они разгребали рыхлую почву и выползали из-под земли, как цикады из кокона, поэтому нам приходилось засыпать их еще бо́льшим количеством земли. Однако найти на этом гравийном поле горсть земли было сложнее, чем золото.

Утром на третий день после взятия города Чанъян я снова увидел Чжун Юэлоу в лазарете, который развернули в храме.

Чжун Юэлоу сильно похудел, а его смуглое лицо выглядело так, словно он страдал от какой-то тяжелой болезни. Впрочем, бо́льшую часть времени, что мы провели вместе, он, как всегда, был спокоен, улыбался и часто рассказывал мне любопытные истории. Иногда он говорил на вполне серьезные темы – например, рассуждал о романе «Сон в красном тереме»[19]. Иногда мы играли партию-другую в шахматы, и тогда мы просто молчали.

Как-то раз я пришел к нему в лазарет днем – на столике для курильниц он оперировал солдата. Увидев меня, Чжун Юэлоу опустил маску, чтобы было удобнее разговаривать.

Солдат лежал на спине, глаза его были полуприкрыты, он тяжело дышал, и казалось, что он вот-вот умрет. Рана на его ноге гноилась, а обмотка насквозь пропиталась кровью.

Чжун Юэлоу принялся разматывать обмотку. От крови и грязи ткань заскорузла, и Чжун Юэлоу с силой отрывал ее от ноги раненого.

– А что у тебя с женщиной, которую я видел с тобой возле театра? – спросил он.

– Ничего.

– Что значит «ничего»? – Чжун Юэлоу остановился, чтобы перевести дух. Нога раненого солдата непроизвольно дернулась.

– Я велел ей лечь на кровать, но она наотрез отказалась, вот и все.

– А