Город ночных птиц - Чухе Ким
– Ой, следующий Никулин, Наташа, – шепнула Нина, когда французская Жизель покинула сцену. – Новый Барышников из Большого.
Я не сказала ей, что меня слегка задел тон абсолютного восхищения человеком, который не был одним из наших. Никулин был по крайней мере на полголовы выше всех остальных танцовщиков на конкурсе. На нем были надеты лишь голубые шаровары и золотые цепи костюма раба Али. Его мышцы отличались не благородной гибкостью, а тяжестью, плотностью, это были мышцы вышедшего на охоту зверя. Светлые волосы – не кремово-пепельные, как у Сережи, скорее, крикливо-желтые – доходили ему почти до плеч. Даже на расстоянии я разглядела волевой подбородок и самоуверенный взгляд. Ему будто не было дела до зрителей и жюри.
– Он ни капли не похож на Барышникова, – шепнула я в ответ, и Нина тычком призвала меня к молчанию.
Над амфитеатром повисла тишина. Когда заиграла музыка, Никулин проделал нечто невообразимое: он ринулся через всю сцену за те четыре счета, которые предваряли его соло. Вариация Али не из тех номеров, в котором даже при оптимальных условиях можно позволить себе запыхаться. На конкурсе же, с учетом волнения и давления, сбитое дыхание сродни самоубийству для большинства исполнителей. Однако Никулин улыбался, перескакивая сцену, и, добежав до позиции, встал в безукоризненный attitude на балансе. От него захватывало дух по той же причине, что и от Барышникова: для них искусство было в высшей форме сопряжено с опасностью. Он стал рассекать сцену по диагонали прыжками-пистолетами в оригинальном исполнении, какого я до сих пор ни разу не видела. В его теле не осталось даже намека на тяжеловесность, оно взорвалось подъемами невиданных оборотов и высоты. Смотреть на Никулина было сродни наблюдению за извержением вулкана посреди черной ночи, чистым ликованием в красном мерцании пылающего жидкого огня, приправленного страхом смерти. Красота, неистовство, жизнь, разрушение, идеально выраженные в одном теле.
Я поняла, что во всем этом крылся глубинный смысл. Говорят, что танцовщиков в балете можно разделить на две категории: хрустально-воздушные Аполлоны и приземленно-притягательные Дионисы. В Никулине было нечто совершенно дионисийское, но до того, как я распознала, что именно – температура или фактура? – он уже двинулся дальше. Он несся по сцене в grand pirouette, который к концу становился все быстрее и быстрее. Затем он бросился в два последовательных двойных тура, которые закончил на коленях в дьявольски отчаянном прогибе назад.
Оглушительная, громоподобная овация. Никулин встал и, оставаясь в образе раба Али, почтительно поклонился. Нина потянула меня за локоть, да я и сама не могла сидеть на месте, это было бы сродни лжи. Мы поднялись и присоединили наши рукоплескания к царившей какофонии.
В третьем и последнем туре мы с Сережей танцевали pas de deux Гамзатти и Солора из «Баядерки». Именно эту партию с самой прыгучей женской вариацией во всем классическом балете Вера Игоревна готовила как мой главный козырь. После Никулина я уже не была столь самоуверенной – зато достаточно взбешенной, чтобы чуть ли не взлететь над открытым амфитеатром. Прыгнув, я буквально повисла в воздухе, и зрители выдохнули все как один – реакция, к которой я привыкла с десяти лет, но которую в тот момент смаковала как никогда прежде. В меня что-то вселилось и танцевало через меня прекраснее, чем я по своей природе была способна.
И тем не менее, когда мое имя огласили для получения золотой медали среди девушек, а не Гран-при, которого удостаивался всего один человек, я не удивилась. Гран-при вручили Никулину, который, принимая награду, сиял. Я изо всех сил всматривалась ему в лицо – что оно выражало: искренность, надменность, смущение или пустоту? – но эти эмоции было практически невозможно уловить. В краткие мгновения подлинного счастья люди странным образом похожи друг на друга. Наши различия проявляются в остальное время.
Наконец церемония подошла к концу, и участники стали покидать парк. Мы последовали за толпой, вздыхая и выдавливая из себя утомленные улыбки. С выпяченной грудью поверженного Наполеона Вера Игоревна ворчала по поводу нехватки утонченности у танцовщиков из Большого – сплошь блеск и ноль содержания, никакой целостности. Вера Игоревна откашлялась и торжественно объявила:
– Наташа, ты очень, очень хорошо выступила. – И затем, в редкий миг человеческой слабости, она позволила себе сказать то, от чего предостерегала меня: – Лучше, чем Никулин. – Я ощутила сильное желание обнять ее, но решила не навязываться с излишней фамильярностью. Вместо этого я присела в глубоком реверансе.
Мы улетали в шесть часов утра на следующий день. Вера Игоревна и Нина ушли вперед, а мы с Сережей следовали за ними. Наш путь напоминал затемненный туннель, но в нем чувствовался не страх, а близость. Мне хотелось, чтобы мы с ним так шли и шли до скончания времен и оказались в месте, где я прежде не бывала, в новом мире, даже за пределами балета. Такие расплывчатые желания ощущаются особо остро в семнадцать лет. Я втянула воздух, чтобы ослабить укол боли. Сережа дергал меня за запястье.
– Нам надо кое-что сделать, – сказал он. – Пошли на пляж.
– Поздно уже. А Нина и Вера Игоревна? – Я поглядела им в спины, которые уже исчезали в толпе артистов и педагогов.
– За час они нас не хватятся. – Сережа улыбнулся и протянул мне руку. Я приняла ее, и он потащил меня в южном направлении, где парк вскоре уступил место серпу пляжа.
В ночи все обрело чернильно-синий цвет. Луна выложила серебристую дорожку от горизонта к тому месту, где мы, сбросив обувь, стояли на песке. Я сжала руку Сережи
