Сборщики ягод - Аманда Питерс

– Кажется, у меня начинает болеть голова. Пожалуй, пойду прилягу. С этим потом разберусь. – Она сняла с головы цветастый платок и положила на стол, а потом оставила меня в этом маленьком лесу. – Ужин в холодильнике. Норма, будь любезна, поставь его в четыре часа на час в духовку при 350 градусов. В пять будем ужинать.

И она исчезла в коридоре, прихватив фотографию с собой.

Больше я никогда не видела ту фотографию. Иногда я вспоминала о ней и удивлялась, что там было такого, что у матери разболелась голова. В тот вечер невидимая цепь, которой я была прикована к дому, еще немного ослабла – папа разрешил мне пойти к Джанет в гости с ночевкой.

На следующее утро дома меня ждал новый сюрприз: отец подарил мне новый велосипед, пахнущий машинным маслом и новой резиной, с украшенными красными ленточками рукоятками руля. Я хотела сказать, что уже слишком большая для ленточек, но побоялась его расстроить, поэтому так и каталась с развевающимися разноцветными полосками пластика. Седло было длинное, изогнутое. А самое главное – мне разрешили кататься до бейсбольной площадки.

– Так странно. – Я прокралась с телефоном на кухню, когда мать уехала в магазин, а папа сгребал листья с газона.

– Что странно? – шепотом переспросила Элис.

– Когда что-то можно. Сажусь на велосипед, оглядываюсь на дом, и на секунду мне кажется, что надо вернуться.

– Зачем возвращаться домой, если тебе разрешили кататься?

Я услышала, как она отхлебнула чаю. Намотав провод на мизинец, я выглянула в окно, чтобы не пропустить, когда подъедет мать.

– Она этого не хочет. Не хочет меня отпускать. Я это вижу. И чувствую себя виноватой.

– Норма, тебе скоро пятнадцать. Пора учиться думать своей головой и жить самостоятельно.

– Но у нее головные боли.

– Это ее головные боли, а не твои. И голова у нее болит вовсе не из-за тебя. Не забывай.

Элис всегда умела объяснять так, чтобы до меня дошло. И все же, несмотря на всю ее мудрость, стоило телефону замолчать, на меня снова наваливался груз материных головных болей. Любовь в нашем доме была, только никто не знал, что с ней делать.

Я покаталась на новом велосипеде всего несколько недель – наступила зима, выпал снег, и он отправился на склад, а я снова сделалась затворницей. Поскольку из-за метелей и морозов приходилось сидеть дома, я вспомнила о ящике в подвале и снова отправилась на поиски. В тот день снег летел параллельно земле, смерзаясь коркой на дорогах, крышах, на всем, что не двигалось. Занятия в школе отменили, и я попыталась снова заснуть, но сон не шел. Мать уже встала и занималась какими-то своими делами. Ее каблуки громко стучали по деревянному полу, а вздохи, уверена, раздавались на весь квартал. Пришлось встать и одеться, раз уж не удалось поваляться подольше в теплой кровати. Очередной детектив о Нэнси Дрю, который я собиралась читать весь день, остался лежать, нераскрытый, на столике у кровати.

– Спустись, пожалуйста, и подбрось дров в печь. А то становится зябко.

Ветер колотил в окна, а жир от бекона уже начинал твердеть у меня в тарелке. Мать стояла у раковины, опустив руки в мыльную воду. Я отдала ей тарелку и направилась в подвал, где стояла печь.

– Выбери, пожалуйста, хорошее ясеневое полено. Дольше горит и больше тепла.

Спустившись в подвал, я повернулась к печи, но тут на глаза мне попался конторский шкаф с оплаченными счетами и фотографиями, которых, как мне раньше говорили, не существовало. Я взглянула вверх на лестницу, проверяя, не смотрит ли она, и опустилась перед шкафом, уперевшись коленями в бетонный пол. Подавшись вперед, взялась за ручку нижнего ящика – он открылся легко, но скрип металла о металл заставил меня замереть и снова посмотреть на лестницу. Звук был негромкий, но его усиливало сознание того, что я делаю нечто недозволенное. Я посмотрела в ящик. Пусто. Там ничего не было, если не считать нескольких скрепок и пыли. Все фотографии исчезли. Я посидела, глядя в пустой ящик, тихо закрыла его и тут услышала стук ее каблуков по полу у себя над головой. Только поднявшись наполовину по лестнице, я вспомнила, зачем спускалась. В итоге я нашла большое ясеневое полено и бросила его в печь.

Я искала эти фотографии еще несколько недель. Искала всякий раз, когда мать ложилась отдохнуть или уезжала за продуктами, но так ничего и не нашла. Единственное место, где я не рылась, – у матери в шкафу. Когда она заболела и я уже не могла ухаживать за ней сама и пришлось отправить ее в пансионат, тетя Джун помогла мне освободить дом, чтобы подготовить его к продаже. Когда я мыла нижние полки кухонных шкафов, она попыталась незаметно проскользнуть мимо с большой шляпной коробкой в руках.

Она направлялась в машину, которую одолжила у подруги.

– Тетя Джун? – Она не остановилась. – Тетя Джун? – повторила я более настойчиво.

Она развернулась, не доходя до машины, но не ответила. Мы стояли, глядя друг на друга, словно сошлись в странном поединке. Она со шляпной коробкой, я – с мокрым кухонным полотенцем. Я не совсем понимала, что происходит, но заметила нечто странное в ее походке, в том, как она держалась за эту коробку и делала вид, что не слышит меня.

– Тут просто безделушки, память о нашем детстве. Я заберу их с собой в Бостон. – Она поставила коробку на землю рядом с машиной.

Я спустилась с крыльца и пошла к ней.

– Можно посмотреть?

– Нет-нет. Не стоит. Ничего интересного. – Она открыла дверцу и наклонилась, чтобы взять коробку.

– Я тебе помогу.

– Сама справлюсь, Норма. Не хочу тебя отрывать.

– Покажешь мне их когда-нибудь потом?

Она поставила коробку на заднее сиденье рядом с платьями матери, которые собиралась отдать женской группе, с которой работала, и мне бросилась в глаза ее старчески сгорбленная спина.

– Может, когда-нибудь. – Она улыбнулась и захлопнула дверцу.

– Хорошо, мне бы хотелось посмотреть… когда-нибудь.

Она похлопала меня по руке, задержав на несколько секунд свою морщинистую ладонь, а потом вернулась в дом. Я немного постояла, взглянула через стекло на коробку на заднем сиденье и пошла за ней следом.

* * *

К тому времени, когда у меня появилась свобода, мои сны выцвели, как акварель, долго висевшая на солнце. Цвета поблекли, ночь потеплела, голоса птиц и ночных зверей стихли, страх и смятение притупились. И хотя я никогда не забывала о них,