Доспехи света - Кен Фоллетт

— Да, — сказал он. — От Парижа до Антверпена еще пара сотен миль. А Нидерланды теперь защищают британская и прусская армии. Так что…

— Опасность того, что Наполеон доберется до Антверпена, невелика, как мне представляется.

— А груз у меня солидный, так что я не хочу отпускать его без присмотра. К тому же я планирую встретиться там со своими клиентами, чтобы лично пожать им руки. Дела идут гораздо проще, когда вы видели друг друга в лицо.

— Так что же ты планируешь делать?

— Я еще не принял решения. В конце концов, если подумать, то скольких рулонов синей мериносовой шерсти стоит моя жизнь?

Руп вздохнул.

— Эта проклятая война, — сказал он. — Она уже двадцать два года тянется, а все никак по-настоящему не закончится. Большую часть нашей взрослой жизни она отравляет нам дело. Плюс у нас были хлебные бунты, и разрушение станков, и законы, которые превращают критику правительства в преступление. И чего мы добились?

— Полагаю, правительство сказало бы, что мы предотвратили превращение Европы во французскую империю.

— Вот только мы этого не сделали, — сказал Руп. — Пока нет.

*

Жильцы пансиона с тревогой следили за новостями из газет, которые им переводила мадам Делакруа. Прованс и юго-запад Франции были роялистскими, настроенными против революции и враждебными к Наполеону. Спейд предположил, что именно поэтому тот держался восточной границы, двигаясь на север от Канн по обледенелым горным дорогам. Тем не менее, многие обозреватели уверяли, что его остановят, как только он столкнется с регулярной французской армией.

Газеты сообщали, что за шесть дней он достиг Гренобля, который находился примерно в двенадцати днях пути от Парижа. Но новости доходили до столицы за четыре дня, так что теперь Наполеон должен был быть в восьми днях пути.

И новости из Гренобля были плохими.

Наполеон и его растущая армия столкнулись с батальоном 5-го линейного полка у городка Лаффре, недалеко от Гренобля. Силы Наполеона уступали в численности правительственным войскам. Это должно было стать концом его возвращения.

По-видимому, он отделился от своих людей и направился бесстрашно в одиночку к солдатам, прибывшим, чтобы его остановить.

Согласно газетному отчету, который, возможно, был несколько приукрашен, Наполеон распахнул свою знаменитую серую шинель, указал на свое сердце и сказал:

— Ну что, солдаты, вы готовы убить своего императора?

Никто не выстрелил.

Один из солдат 5-го полка крикнул:

— Vive l’empereur! Да здравствует император!

Клич был подхвачен, и солдаты сорвали свои белые бурбонские кокарды, символ короля Людовика XVIII, и обнялись с солдатами Наполеона.

Полк в полном составе перешел на сторону Наполеона и двинулся дальше на столицу вместе с ним.

— До сих пор это были лишь крестьяне и национальная гвардия, — сказал Спейд Арабелле, — но это первый раз, когда солдаты регулярной армии перешли на его сторону. Это серьезная перемена.

То же самое произошло в следующем городе, Визиле, где на сторону Наполеона перешел 7-й линейный полк. Затем в Гренобле его встретили как героя-победителя.

— Вот дерьмо, — сказал Спейд, когда эти детали стали неопровержимо ясны. Он вышел и заказал три места в дилижансе до Брюсселя.

С него потребовали в десять раз больше обычной цены, и он заплатил не колеблясь. Они уехали на следующее утро на рассвете.

20 марта, в ранние утренние часы, Людовик XVIII бежал из Парижа.

Несколько часов спустя Наполеон беспрепятственно вошел в столицу.

39

После посещения своих клиентов в Антверпене Эймос отправился в Брюссель. Хэл не должен был находиться в потенциальной зоне боевых действий, и Эймос хотел, чтобы Джейн увезла мальчика обратно в Англию, в безопасность. Он больше не сомневался в том, что Хэл его сын. Джейн любила их ребенка, неужели она не понимает, что Брюссель сейчас не безопасное место для девятилетнего мальчика?

Джейн сняла большой дом возле парка. «Семье из трех человек вряд ли нужно столько места», — подумал Эймос, изучая дом с улицы. Войдя в холл, он заметил, что признаков мужского присутствия почти нет: ни сапог для верховой езды на полу, ни шпаги на крюке, ни двууголки на вешалке. «Неудивительно, — размышлял Эймос, — если Генри проводит больше ночей с полком, чем с семьей».

Эймоса провели в гостиную, где Джейн сидела и читала модный журнал. Она была прекрасно одета, как всегда, и воздух вокруг нее был пропитан легким цветочным ароматом.

Ее лицо раскраснелось от возбуждения. Она казалась счастливой, и он задался вопросом, почему. Энергии ей придавало отнюдь не его присутствие. Дни взаимной страсти прошли для них обоих. У него промелькнула мысль, что у нее мог быть любовник. «Подлое подозрение», — сказал он себе, но не смог полностью отбросить эту возможность.

Она позвонила, чтобы подали чай, и они несколько минут вели светскую беседу. Он рассказал ей о последних событиях в Кингсбридже, а она с энтузиазмом говорила о светской жизни в Брюсселе.

— Герцогиня Ричмондская дает бал, — сказала она. — Ты должен прийти. Я достану тебе приглашение.

Когда-то она жаловалась, что почти не бывает на балах. Эймос догадался, что теперь она посещает их в избытке.

Герцогиня была известным снобом.

— Ты уверена, что она не будет возражать против визита скромного суконщика? — спросил он.

— Совершенно уверена. Она уже пригласила более двухсот человек. Еще один ей не помешает.

Принесли чай, и появился Хэл. Эймос почувствовал знакомый укол в сердце. Хотя до возмужания было еще несколько лет, его сын менялся. Хэл торжественно пожал руку Эймосу, который дорожил прикосновением его мягкой кожи. С аппетитом растущего мальчика он съел три куска торта один за другим.

Наблюдая за ним, Эймоса поразился чему-то в его лице, и неожиданно понял, что оно напоминает ему лицо, которое он видел в своем зеркале для бритья. Если другие заметят это сходство, это может вызвать неприятности. Он решил отпустить бороду.

Хэл ушел, и Эймос перевел разговор на цель своего визита.

— Союзники, собравшиеся в Вене, объявили войну, — сказал он. — Не Франции, а лично Наполеону. Не думаю, что такое когда-либо случалось.

— Это потому, что у нас нет претензий к Франции как к миролюбивой монархии, — сказала Джейн. — Мы собираемся вторгнуться во Францию только для того, чтобы свергнуть Бонапарта. И на этот раз корсиканский выскочка не сбежит.

Это была одна из тех фраз,