Город ночных птиц - Чухе Ким

– Она права. Я бездарность, – простонала Соня, все еще пряча лицо в подушку.

– Хватит. У тебя отлично получается, – сказала я, гладя ее по спине. – У всех бывают плохие дни.

– У тебя плохих дней не бывает.

Я не знала, что на это ответить. Я в самом деле уже давно не переживала насчет того, что могу сделать что-то хуже, чем днем ранее. В какой-то момент в моем теле словно что-то щелкнуло, и все встало на свои места. Мои слабости – стертые до крови пальцы в пуантах, тяжеловесные port de bras – пропали, а преимущества – скорость, повороты, прыжки – усилились. Балет не давался мне легко, но он приобрел для меня ту же осмысленность, которую видит в шахматах гроссмейстер. В основном – понимание, что можно сделать с имеющимися в твоем распоряжении фигурами. Творить, даже получать удовольствие. Иногда с балетом приходилось договариваться: ты даешь что-то ему, а он идет тебе на уступки. С тех пор как я это приняла, каждое утро казалось мне первым днем лета, залитым теплой лазурью, бодрящим и безграничным.

– Уже почти пять. – Я снова похлопала Соню по плечу. – Если не пойдешь – Сережа расстроится. – Соня не отбросила мою руку, но осталась безжизненно лежать. Я продолжала настаивать: – Ты собиралась надеть новое бархатное платье. Оно тебе очень идет. Ну давай, – уговаривала я Соню, вновь тормоша ее.

Соня неубедительно изобразила, что все еще сопротивляется, но в конце концов мне удалось поднять ее с постели и дотащить до душа. Бойлер снова сломался – не было горячей воды. Мы вопили, обливая себя, пока могли терпеть, и выпрыгнули из душа уже через несколько минут, нацепив прямо на мокрые головы плотные вязаные шапки. Мы вернулись к себе и оделись. Я выглянула во двор и увидела три черные фигурки, которые толкались локтями и переминались с ноги на ногу. Друзья отчаянно нам замахали. Соня взволнованно крикнула:

– Идем! – И мы сбежали вниз, перепрыгивая через две-три ступеньки и беспричинно хихикая.

Как только мы миновали несколько перекрестков, я потеряла чувство направления. Соня и Нина лучше меня ориентировались в городе. Сережа, Андрей и я держались вместе и позволили девушкам вести нас за собой. Вечер выдался прекрасный, потому что мы были молоды и в приподнятом настроении. Казалось, все достойно внимания и мир общался с нами через тайные знаки. На черном и блестящем от лежалого снега асфальте светофоры прорисовывали красные, желтые и зеленые линии. Туман играл свежестью и прохладой на наших лицах. Нас переполняли возбуждение и то расслабленное упоение, которое ощущаешь, когда следуешь за тем, кому доверяешь. Счастье – совсем не представлять, куда идешь, но понимать, что все равно попадешь в замечательное место.

В итоге мы оказались в забегаловке – дворце мигающих огней и картошки фри. Нина, Соня и я месяцами питались преимущественно гречкой и салатами, и насыщенный запах масла ударил мне не только в нос, но и прямиком в мозг. Денег у меня хватило на маленькую порцию картошки и пару пакетиков кетчупа. С пластмассовым подносом я подсела к Нине. Сережа занял место рядом с Соней, а Андрей взял стул у другого столика и пристроился между Ниной и Сережей. Мы поговорили сначала об Агриппине Алексеевне с Тибальтом, а потом разговор зашел о гениальной Кате Резниковой.

– Я видела ее в «Пахите» в прошлом году – она фантастическая, – заявила Соня, аккуратно надкусывая бургер. – Я даже жалею, что у меня не такой выразительный нос и волосы не рыжие. Она такая элегантная.

– А мне нравятся твои светлые волосы. И твой носик, – робко вставил Сережа – я снова поверила, что это был тот самый мальчик, с которым мы росли в одном дворе. В остальном он изменился до неузнаваемости: пролегшая по центру груди глубокая ложбина, напоминавшие борозды на коре дерева вены на руках и место, куда я не должна была заглядываться, но не могла удержаться, – паховый треугольник. Улыбаясь, Соня положила руку Сереже на ногу. Их взгляды на мгновение встретились, будто они собирались поцеловаться. Однако Сережа потянулся к своей коле, а Соня спряталась за салфетку. По другую сторону стола Андрей и Нина живо обсуждали его вариации Жана де Бриена на предстоящем концерте в Вагановке. Нина говорила Андрею, чтобы он не волновался, потому что он был великолепен, ему все удавалось.

– Далеко не все, – сказал Андрей. По чеканному лицу прирожденного принца разлилась мечтательная улыбка. – Adagio мне дается плохо. Потому что…

Нина сочувственно придвинулась к нему. И параллельно шепнула мне:

– Не хочешь моего сэндвича? Или картошки? Я не смогу все съесть. – Она иногда делилась со мной едой, если я, прикончив свою порцию, все еще выглядела голодной.

Я откусила от ее сэндвича, а Андрей наконец-то с облегчением закончил фразу:

– Оно слишком медленное. – В глазах Нины блеснуло восхищение, будто он только что открыл ей великое таинство бытия. Движения давались Андрею быстрее, чем мысли, но его невозможно было за это упрекать. Эта черта придавала ему очарования, делая его поразительную красоту более человечной и понятной. Наблюдая за тем, как Андрей и Нина склонили друг к другу красивые темные головы, я поняла, что они – идеальная пара для белого балета: небезупречный аристократ и верная сильфида. Златовласые Сережа и Соня походили на Аполлона и музу. Я подумала, что надо бы не забыть потом поделиться этой мыслью с девочками. В наши необузданно восторженные юные годы мы чаще говорили друг о друге с точки зрения того, кем мы могли бы стать, а не того, кем мы были. Когда воображаешь себе, будто большая часть жизни уже осталась позади, мечты кажутся куда более реальными, чем действительность.

Мы начали осознавать, что жизнь – отбор высшего порядка, и нам всем хотелось узнать, какие роли нам уготованы. Это было тем единственным, что нас бесконечно интересовало. Помимо Сережи и Андрюши.

Когда мы подошли к театру, здание на площади горело огнями, напоминая корабль посреди темнеющегося моря. Толпа бурлила у входа, оживленно перешептываясь в предвкушении новой Одетты. Полный зал. Ни одного свободного кресла в голубом бархате от оркестровой ямы вверх к украшенной вензелем царской ложе через бельэтаж до обители богов – самых дешевых мест прямо под потолком с ликами небожителей. Для танцовщицы получить титул прима-балерины и сыграть Одетту, королеву лебедей, в один и тот же год, причем всего лишь двадцать первый на этой земле, – редкая честь. И в воздухе чувствовалось напряженное ожидание.

Однако