Доспехи света - Кен Фоллетт
— Ему будет полезно научиться вести себя в доме сквайра, — добавил ректор. — Возможно, он вырастет не таким дерзким, как его отец.
Сэл постаралась не обращать внимания на выпад в адрес Гарри.
— А сколько ему будут платить?
— Шиллинг в неделю, что очень справедливо для ребенка.
Это была правда, Сэл знала.
— Разумеется, он будет получать еду и одежду. — Ректор взглянул на штопаные чулки и слишком большой кафтан Кита. — В таком виде он ходить не может.
При мысли о новой одежде Кит оживился.
— И спать он, конечно, будет в усадьбе, — сказал ректор.
Эта мысль привела Сэл в уныние, хотя и не стала неожиданностью: большинство слуг жили при доме. Она останется совсем одна. Какой одинокой станет жизнь.
Кит тоже был в отчаянии, и глаза его наполнились слезами.
— Прекрати реветь, парень, и будь благодарен за теплый дом и вдоволь еды, — сказал ректор. — Мальчишки твоего возраста в угольных шахтах работают.
Это была правда, Сэл знала.
— Я хочу к маме, — всхлипнул Кит.
— Я тоже хочу к своей, но она умерла, — сказал ректор. — Твоя-то при тебе останется, и каждое воскресенье после обеда у тебя будет выходной, сможешь с ней видеться.
От этого Кит заплакал еще горше.
Сэл понизила голос:
— Он только что потерял отца, а теперь ему кажется, что он теряет и мать.
— Ничего подобного, и он сам это поймет в следующее воскресенье, когда придет тебя навестить.
Слова ректора потрясли Сэл.
— Вы хотите забрать его сегодня?
— Нет смысла ждать. Чем раньше он начнет, тем скорее привыкнет. Но если ваша нужда не так остра, как вы делаете вид…
— Хорошо.
— Тогда я заберу его сейчас.
— Я убегу! — пронзительно, вызывающе крикнул Кит.
Ректор пожал плечами.
— Тогда тебя догонят, вернут и выпорют.
— Я снова убегу!
— Убежишь — снова вернут; но думаю, первой порки будет достаточно.
— Ну-ка, Кит, перестань плакать, — твердо сказала Сэл, хотя у самой слезы стояли в глазах. — Твоего отца больше нет, и тебе придется стать мужчиной раньше, чем ожидалось. Если будешь вести себя хорошо, у тебя будет обед, и ужин, и красивая одежда.
— Сквайр будет вычитать три пенса в неделю из его жалованья за еду и питье, — сказал ректор, — и шесть пенсов в неделю в течение первых сорока недель за одежду.
— Но это значит, что он будет получать всего три пенса в неделю!
— Поначалу он большего и не стоит.
— А сколько вы дадите мне из пособия для бедных?
Ректор сделал вид, что возмущен.
— Нисколько, разумеется.
— Но как же я буду жить?
— Теперь, когда тебе не нужно заботиться о муже и сыне, ты можешь прясть каждый день. Думаю, ты сможешь удвоить свой заработок. У тебя будет шесть шиллингов в неделю, и тратить их придется только на себя.
Сэл знала, что для этого ей придется прясть по двенадцать часов в день, шесть дней в неделю. Ее огород зарастет сорняками, одежда износится до дыр, она будет жить на хлебе и сыре, но она выживет. И Кит тоже.
Ректор встал.
— Пойдем со мной, парень.
— Увидимся в воскресенье, Кит, — сказала Сэл, — и ты мне все расскажешь. Поцелуй меня на прощание.
Он не перестал плакать, но обнял ее, и она поцеловала его, а затем высвободилась из его объятий и сказала:
— Молись, и Иисус Христос о тебе позаботится.
Ректор крепко взял Кита за руку, и они вышли из дома.
— Смотри, веди себя хорошо, Кит! — крикнула она.
А потом села и заплакала.
*
Ректор Риддик вел Кита за руку через деревню. Это была не дружеская, ободряющая хватка, а нечто гораздо более сильное, достаточно крепкое, чтобы Кит не убежал. Но он и не собирался. Разговоры ректора о порке отбили у него всякую охоту.
Сейчас он боялся всего. Боялся, потому что у него не было отца, боялся, потому что покинул мать, боялся ректора, и злобного Уилла, и всемогущего сквайра.
Пока он семенил рядом с ректором, то и дело срываясь на бег, чтобы не отстать, деревенские с любопытством смотрели на него, особенно его друзья и их родители, но никто ничего не сказал и не посмел задать ректору вопрос.
Он снова испугался, когда они подошли к усадьбе. Это было самое большое здание в деревне, больше, чем церковь, и построено из того же желтоватого камня. Он хорошо знал его снаружи, но теперь смотрел на него новыми глазами. Спереди была дверь с крыльцом и ступенями, и он насчитал одиннадцать окон. Два по бокам от двери, пять наверху и еще два в крыше. Подойдя ближе, он увидел, что там был еще и подвал.
Он понятия не имел, что может быть внутри такого огромного строения. Он вспомнил, как Маргарет Пайкстафф говорила ему, что там все из золота, даже стулья, но подозревал, что она путает усадьбу с раем.
Церковь была большой, потому что все жители деревни должны были помещаться внутри на службах, но усадьба предназначалась всего для четырех человек — сквайра и трех его сыновей, да еще нескольких слуг. Что они делали со всем этим пространством? Дом Кита состоял из одной комнаты на троих. Усадьба была таинственной, а оттого и зловещей.
Ректор повел его по ступеням и через большую дверь, сказав:
— Сюда ты никогда не входишь, если только не со сквайром или одним из нас, троих сыновей. Для тебя и прочих слуг есть черный ход.
«Значит, я один из слуг, — подумал Кит. — Тот, что чистит сапоги. Хоть бы я знал, как их чистить. Интересно, что делают все остальные слуги. Интересно, убегают ли они, и возвращают ли их, и порют ли».
Парадная дверь за ними закрылась, и ректор отпустил руку Кита.
Они оказались в холле, который был больше, чем весь дом Кита. Стены были обшиты темным деревом, в них было четыре двери, а наверх вела широкая лестница. Голова оленя над камином злобно взирала на Кита, но, казалось, не могла пошевелиться, и он был почти уверен, что она неживая. В холле было довольно темно, и стоял слабый, неприятный
