Доспехи света - Кен Фоллетт
— Спасибо, мистер Роджер.
— А теперь слушай, Кит. Я знаю, тяжело уходить из дома, но ты должен быть храбрым, понимаешь? Постараешься?
— Да, мистер Роджер.
Роджер повернулся к Платтсу и сказал:
— Полегче с ним, Платтс. Вы знаете, через что он прошел.
— Да, сэр, знаем.
Он посмотрел на остальных.
— Я на всех вас рассчитываю. Просто проявите немного сострадания, особенно поначалу.
Кит не знал слова «сострадание», но догадался, что оно означает что-то вроде жалости.
— Не беспокойтесь, мистер Роджер, — сказал Сесил.
— Молодец. Спасибо.
Роджер вышел.
Все снова сели.
Роджер — замечательный человек, решил Кит.
Когда они закончили есть, миссис Джексон заварила чай, и Киту дали чашку с большим количеством молока и куском сахара, и это тоже было замечательно.
Наконец Платтс встал и сказал:
— Спасибо, миссис Джексон.
Двое других повторили за ним:
— Спасибо, миссис Джексон.
Кит догадался, что должен сделать то же самое, и тоже произнес это.
— Добрый мальчик, — сказал Сесил. — А теперь, пожалуй, мне лучше показать тебе, как чистить сапоги.
5
Эймос Барроуфилд работал в холодном складе на заднем дворе своего дома, что стоял неподалеку от Кингсбриджского собора. Был конец дня, и он готовился к завтрашнему раннему выезду, собирая груз для вьючных лошадей, которых кормили в соседней конюшне.
Он торопился, потому что надеялся встретиться вечером с одной девушкой.
Он связал мешки в тюки, которые завтра на холодной заре можно будет быстро погрузить на пони, и тут понял, что у него не хватает пряжи. Это было досадно. Отец должен был купить ее на Кингсбриджской Шерстяной бирже на Хай-стрит.
Раздосадованный тем, что его вечерние планы срываются, он вышел из сарая, пересек двор, чуя в воздухе запах снега, и вошел в дом. Это был большой старый особняк, который находился в плачевном состоянии. На крыше не хватало черепицы, а на верхней площадке лестницы стояло ведро, собиравшее воду, что капала с потолка. Кирпичный дом имел кухню в подвале, два основных этажа и мансарду. Семья Барроуфилдов состояла всего из трех человек, но почти весь первый этаж занимали конторские помещения, и несколько слуг тоже спали в доме.
Эймос быстро прошел через холл с черно-белым мраморным полом и вошел в переднюю контору, имевшую собственную дверь на улицу. На большом центральном столе лежали свертки некоторых тканей, которыми торговали Барроуфилды: мягкая фланель, плотный габардин, толстое сукно для пальто, матросское сукно. Обадайя обладал впечатляющими познаниями в традиционных видах шерсти и стилях плетения, но не желал расширять ассортимент. Эймос считал, что можно было бы извлечь прибыль из небольших партий дорогих тканей — ангоры, мериноса и смесей с шелком, — но отец предпочитал придерживаться торговли знакомым ему товаром.
Обадайя сидел за столом, читая толстый гроссбух при свете свечной лампы. Внешне они были полными противоположностями. Отец был низкорослым и лысым, а сын, напротив, высоким, с густыми вьющимися волосами. У Обадайи было круглое лицо и курносый нос, а у Эймоса — вытянутое лицо с крупным подбородком. Оба были одеты в дорогие ткани, рекламируя товар, который продавали, но Эймос был опрятен и застегнут на все пуговицы, тогда как у Обадайи шейный платок был развязан, жилет расстегнут, а чулки сморщились.
— Пряжи нет, — без обиняков сказал Эймос. — Как вы, должно быть, знаете.
Обадайя поднял голову, раздосадованный тем, что его потревожили. За последний год или около того отец стал брюзглив и Эймос приготовился к спору.
— Ничем не могу помочь, — сказал Обадайя. — Я не смог купить ее по разумной цене. На последнем аукционе один суконщик из Йоркшира скупил всю пряжу по смехотворно высокой цене.
— Что мне сказать ткачам?
Обадайя вздохнул, как человек, которому досаждают, и сказал:
— Скажи им, чтобы взяли неделю отдыха.
— И пусть их дети голодают?
— Мой бизнес заключается не в том, чтобы кормить чужих детей.
В этом и заключалось главное различие между отцом и сыном. Эймос считал, что несет ответственность за людей, которые зависели от него в своем заработке. А Обадайя считал иначе. Но Эймос не хотел снова ввязываться в этот спор и сменил тактику.
— Если они смогут найти работу у кого-то другого, они ее возьмут.
— Пусть так.
Это было больше, чем просто брюзгливость, подумал Эймос. Словно отцу больше не было дела до бизнеса. Что с ним не так?
— Они могут к нам и не вернуться, — сказал Эймос. — У нас будет нехватка товара на продажу.
Обадайя повысил голос. В тоне гневного раздражения он сказал:
— И чего ты от меня ждешь?
— Не знаю. Вы хозяин, как вы не устаете мне повторять.
— Просто разберись с этой проблемой, ладно?
— Мне не платят за то, чтобы я вел дела. Мне вообще не платят.
— Ты подмастерье! И будешь им, пока тебе не исполнится двадцать один год. Так заведено.
— Нет, не так, — рассердился Эймос. — Большинство подмастерьев получают жалованье, пусть и небольшое. Я же не получаю ничего.
Обадайя задыхался от одной лишь необходимости вести этот спор.
— Тебе не нужно платить за еду, одежду или жилье — на что тебе вообще деньги?
Ему нужны были деньги, чтобы пригласить девушку на прогулку, но отцу он этого не сказал.
— Чтобы не чувствовать себя ребенком.
— Это единственная причина, какую ты можешь придумать?
— Мне девятнадцать, и я делаю бо́льшую часть работы. Я имею право на жалованье.
— Ты еще не мужчина, так что решения буду принимать я.
— Да, решения принимаете вы. И потому у нас нет пряжи.
Эймос в сердцах вышел из комнаты.
Гнев в нем смешивался с недоумением. Отец не желал слушать доводов. Неужели он просто становился с возрастом брюзгливым и скупым? Но ему было всего пятьдесят. Может, за этим поведением скрывалось что-то еще, какая-то другая причина?
Эймос и впрямь чувствовал себя ребенком, не имея денег. Девушке может захотеться пить, и она попросит его купить ей кружку пива в таверне. Ему может захотеться купить ей апельсин с рыночного прилавка. Для порядочных девушек Кингсбриджа подобная прогулка считалась первым шагом к ухаживанию. Другой сорт девушек Эймоса мало интересовал. Он знал о Белле Лавгуд, чье настоящее имя было Бетти Ларчвуд, но она не была порядочной. Несколько парней его возраста говорили, что были с ней, и
