Мария, королева Франции - Виктория Холт

— Ты бы выбрала предметы посерьезнее?

— Чарльз, скажу тебе вот что: я не верю, что когда-нибудь отправлюсь во Фландрию как принцесса Кастильская.

— Это великая партия.

— Это ненавистная партия. Я презираю этого мальчишку.

— Когда-то говорили, что ты нежно его любишь.

— Мои фрейлины ставили его портрет у моей кровати, чтобы я видела его первым делом, едва проснувшись. Они твердили мне, что я в него влюблена, что не могу дождаться дня, когда мы станем мужем и женой.

— А разве это было не так?

— Чарльз, не будь глупцом! Как это могло быть? Что я знала о любви? Я никогда не видела этого мальчика. Ты видел его портрет? Он похож на слюнявого идиота.

— Внук Максимилиана и Фердинанда вряд ли может быть таким.

— Почему же не может? Его мать безумна.

— Сударыня, осторожнее. Люди уже дивятся, отчего ты так разгорячилась.

— Разве у меня нет причин для ярости? Быть отданной в жены мальчишке младше меня… мальчишке, которого я, я знаю, возненавижу! Если бы я могла выбрать себе мужа, это был бы мужчина. Высокий, сильный, превосходный на рыцарских турнирах. Мне по душе англичанин, Чарльз. А не какой-то полоумный чужеземец.

— Увы, браки принцесс устраивают другие.

— Лучше бы я не была принцессой.

— Нет, ты горда. Ты похожа на брата. Твое положение тебя восхищает.

— Это правда, но есть вещи, которые восхищают меня больше. Ох, хватит ходить вокруг да около. Я знаю, чего хочу. Сказать тебе?

— Нет, моя принцесса. Это было бы неразумно.

— С каких это пор Чарльз Брэндон стал таким занудой?

— С тех пор, как позволил чувствам увлечь себя туда, куда не следовало.

— Чарльз! Так ты что же, марионетка, которую дергают за ниточки, которой приказывают: «Делай то! Делай это!»? Или ты мужчина, у которого есть своя воля?

— Сударыня, я вынужден просить у вас позволения покинуть вас.

— Чарльз, ты трус!

— Да, сударыня. И если вы питаете ко мне хоть какое-то расположение, то должны понять, как оно неуместно, ибо как можно дружить с трусом?

— Дружить! — Он услышал дрожь в ее голосе и понял, что она вот-вот расплачется. — Я больше не ребенок, Чарльз. Давай хотя бы будем откровенны друг с другом.

Он молчал, и она топнула ногой.

— Давай будем откровенны, — повторила она.

Он сжал ее запястье и услышал, как она ахнула от боли. Еще миг, подумал он, и она привлечет к ним всеобщее внимание, и поползут первые слухи.

Он притянул ее ближе и грубовато сказал:

— Да, давай будем откровенны. Ты воображаешь, что любишь меня.

— Воображаю! — презрительно воскликнула она. — Я ничего не воображаю. Я знаю. И если ты сейчас скажешь, что не любишь меня, то ты лжец, Чарльз Брэндон, да еще и трус.

— И ты, гордая дочь Тюдоров, обнаружила, что любишь лжеца и труса?

— Любят не за добродетели. Я знаю, что ты был женат… дважды. Знаю, что ты бросил свою первую жену. Неужели я полюбила бы тебя за то, что ты был добродетельным мужем для другой женщины? Какое мне дело, сколько у тебя было жен и сколько любовниц? Я знаю лишь одно: однажды я прикажу тебе бросить их всех, потому что…

— Любовь моя, — нежно прошептал он, — ты привлекаешь к нам внимание. Так дело не пойдет.

— Нет, — возразила она, — так дело не пойдет. Ты назвал меня своей любовью.

— А ты сомневалась, что я тебя люблю?

— Нет, нет. Такая любовь, как моя, не может остаться без ответа. Чарльз, что нам делать? Как я могу выйти за этого мальчика? Что нам делать?

— Моя дорогая принцесса, — трезво сказал он, — ты сестра короля. Ты обручена с принцем Кастильским. Брак заключен, и его нельзя расторгнуть просто потому, что ты полюбила простолюдина.

— Его нужно расторгнуть, Чарльз. Я отказываюсь выходить за него замуж. Я умру, если они меня отошлют.

Он крепко сжал ее руку, и она рассмеялась.

— Какой же ты сильный, Чарльз. Мои кольца впиваются мне в пальцы, и это очень больно, но я лучше приму боль от тебя, чем всю нежность мира от кого-либо другого. Что мне делать? Скажи мне. Что мне делать?

— Во-первых, никому не говори об этой своей безумной страсти.

— Я никому не говорила, даже Гилфорд, хотя, мне кажется, она догадывается. Она так давно со мной и так хорошо меня знает. Она сказала: «Моя маленькая принцесса в последнее время изменилась. Я бы даже подумала, что она влюблена». А потом она поставила портрет Карла. Но мне кажется, она хотела мне напомнить, предупредить меня. О, Чарльз, как бы я хотела быть одной из служанок… любой служанкой, у которой есть свобода, ибо свобода любить и выходить замуж по своей воле — величайшие дары на свете.

Она была дитя, подумал он; неистовое, страстное дитя. Эта ее преданность, которую она так навязывала ему, скорее всего, пройдет. Вполне возможно, что через несколько недель она воспылает страстью к кому-нибудь другому из молодых придворных, к кому-то моложе него, ведь он был старше ее больше чем на десять лет.

Мысль о ее юности успокоила его. Быть объектом благосклонности сестры короля было довольно приятно. Он чувствовал себя уверенно. Никто не воспримет эту страсть всерьез, и уж конечно, он не был виноват в ее возникновении.

Если он попытается соблазнить ее, к чему она так настойчиво его приглашала, это будет опасно. Генрих, быть может, и не уважал девственность других молодых женщин, но девственность своей сестры он, без сомнения, будет оберегать.

Чарльз знал, что его втягивают в опасную — хотя и завораживающую — игру, но верил, что ему хватит мудрости, чтобы избежать беды.

В танце она прижималась к нему все ближе.

— Чарльз, скажи мне, что нам делать?

Он прошептал:

— Жди. Будь осторожна. Никому об этом не говори. Кто знает, что нас ждет впереди?

Она ликовала. Они признались друг другу в любви. В ней жила та вера, что позволяла считать возможным даже движение гор.

Она уже все для себя решила: однажды я стану женой Чарльза Брэндона.

Когда у Генриха родился сын, веселье вспыхнуло с новой силой. Мальчик