Три раны - Палома Санчес-Гарника

– Почему? Это подарок.

– У меня… у меня никогда не было собственной книги.

– Значит, настало время ей обзавестись. Артуро утверждает, что книги – самое ценное, что может быть у человека. «Граф Монте-Кристо» станет первой книгой твоей библиотеки. Кроме того, я дарю ее тебе с условием: ты должна рассказать мне, чем закончилась эта история, когда дочитаешь. Договорились?

Мерседес улыбнулась и радостно кивнула. Сама мысль о том, что у нее может быть собственная книга, да еще и такая, приводила ее в восторг. Она смотрела на нее и осторожно касалась обложки, так, словно это было настоящее сокровище, что-то очень хрупкое, прекрасная драгоценность. Потом растроганно взяла ее с выражением абсолютного счастья на лице. Прижала к груди, обняла двумя руками и прошептала искренне: «Спасибо!»

Тереса вышла из спальни и направилась в гостиную, где обнаружила свою сестру.

– Кто звонил?

Чарито глянула на нее и тут же отвела взгляд.

– Спрашивали папу.

– Имя записала?

– Нет, не оставили ни имени, ни сообщения.

– Артуро не звонил?

– Нет.

Чарито отвечала неохотно, с головой уйдя в карточный пасьянс. Тереса вздохнула и рухнула в кресло. Сестра украдкой поглядывала на нее, плотно сжав губы, уверенная, что, солгав, помогает всем. Звонил Артуро, как и вечером до того, когда Тересы и Мерседес не было дома. Оба раза Чарито ответила, что сестры нет дома. Во время последнего звонка, несколько минут назад, Артуро попросил передать Тересе следующее: «Скажи твоей сестре, что я уезжаю в Валенсию, когда вернусь, не знаю, может быть, через несколько недель. Буду писать». Чарито не особо скрывала свою неприязнь в разговоре, и он это заметил. «Пожалуйста, передай ей мои слова, это очень важно». Но Чарито не собиралась передавать сестре ничего из того, что говорил этот «красный», как она его называла, – человек, которого она выбрала на роль козла отпущения за все то плохое, что переживала их семья.

На улице раздался скрип тормозов. Сестры переглянулись, вскочили и бросились к балкону. Высунувшись наружу, они увидели, как из легковой машины выходит их отец.

– Папа!

Он молча поглядел наверх и отвернулся, чтобы помочь жене.

– Они внизу! – крикнула Чарито, выбегая в коридор навстречу родителям, крича от радости и сообщая новость остальным обитательницам дома.

Тереса, глядя на родителей, на их медленные, усталые и осторожные движения, впервые увидела, как они постарели. Старость словно пропитала их тела, сделав хрупкими и неуклюжими. Прежде чем войти в подъезд, мать тоже посмотрела наверх. Ее потухший взгляд заставил Тересу вздрогнуть. Появилась Чарито, обнявшая сначала отца, а затем мать, но они практически не ответили на ее объятья. Казалось, что они где-то не здесь, что они совершенно опустошены. Они вошли в подъезд, и Тереса вернулась обратно в гостиную.

– Они в порядке? – спросила Мерседес, ожидавшая вместе с матерью в гостиной.

– Кажется, да.

Все трое направились ко входной двери, услужливо раскрытой Хоакиной нараспашку. Послышался голос Чарито, приглушенный голос отца в ответ и шаги на лестнице. Когда они оказались на лестничной площадке, Тереса вышла и поцеловала мать, ей показалось, что она коснулась чего-то инертного и безжизненного. Затем посмотрела на отца, не подходя к нему.

– Как вы?

– Устали. Но в порядке.

Хоакина придержала дверь, давая всем войти. Мерседес и ее мать скромно ожидали в стороне.

Увидев их, дон Эусебио остановился, отпустил жену и подошел к ним, глядя только на Мерседес.

– Ты, должно быть, Мерседес.

– Да, сеньор.

Он кивнул подбородком на ее живот.

– На каком ты сроке?

– Скоро будет восемь месяцев, сеньор. Дон Онорио сказал, что я рожу в конце сентября или в крайнем случае в начале октября.

– На вид срок у тебя больше, – произнес дон Эусебио, разглядывая живот Мерседес. – Ни о чем не волнуйся, здесь о тебе позаботятся. Ты же знаешь, что я врач, – он повернулся к сеньоре Николасе, и на лице его нарисовалась фальшивая улыбка, неудачная попытка выглядеть учтивым. – Дела сейчас у всех неважные, продуктов почти нет, воду и электричество то и дело отключают. Никто не знает, сколько это продлится, будем надеяться, что недолго, но пока вам нужно будет оставаться здесь, постараемся помогать друг другу. Всем придется хорошенько поработать.

– Всем, кроме нее, – вмешалась донья Брихида, сделав шаг вперед и глядя на Мерседес. – Тебе в твоем положении нужно беречь себя, и можешь быть уверена, что я сделаю все, что в моих силах, чтобы в этом доме ты ни в чем не нуждалась и получала должный уход до самых родов.

– Большое спасибо, сеньора.

– Благополучие этого ребенка сейчас важнее всего, – твердо добавила донья Брихида, повернувшись при этом к остальным, словно показывая, что уход за будущей матерью является их общей ответственностью.

Мерседес была удивлена такой неожиданной заботой со стороны четы Сифуэнтес.

Тереса наблюдала за этой сценой, пребывая в полном недоумении. Что случилось с ее родителями? Неужели опыт заключения оказал такое сильное и такое положительное действие и размягчил их сердца? Ее сбивал с толку (хотя и очень радовал) этот неподдельный интерес к состоянию и благополучию Мерседес. Немного поколебавшись, она позволила себе улыбнуться и расслабиться. В конце концов, ее родители вернулись домой целыми и невредимыми. Мерседес и сеньора Николаса останутся у них столько, сколько будет необходимо, в доме воцарилось непонятное, но приятное равновесие.

Но кто действительно был потрясен поведением доньи Брихиды, так это Хоакина. Она не была столь наивна, как окружающие, и с первого момента почувствовала какую-то фальшь в этой неожиданной и натужной заботе со стороны хозяев о совершенно незнакомом человеке. Но стоило служанке об этом задуматься, как донья Брихида начала энергично и с привычным высокомерием раздавать указания, словно и не провела целые сутки в ужасном заключении. Хоакина, ворча вполголоса, отправилась по коридору готовить ванную для господ, остальные мало-помалу последовали за ней.

В дни, последовавшие за возвращением четы Сифуэнтес из заключения, оба супруга стали вести себя очень непривычно, что насторожило хорошо знавших их Тересу и Хоакину. Чрезмерная, порой обременительная любезность со стороны доньи Брихиды по отношению к Мерседес и беспокойство о ее будущем ребенке заставляли будущую мать чувствовать себя гораздо более неловко, чем когда никто не обращал на нее внимания, что было ей гораздо привычнее. Внимание и забота доходили до абсурда: ничего хоть мало-мальски тяжелого, никаких попыток поднять что-нибудь с пола, нельзя было даже сложить выстиранные и высушенные простыни. Донья Брихида следила за ней, как бдительный страж, и не давала заняться ничем, что нарушало бы отдых и покой. Мерседес была благодарна донье Брихиде за старания, но выносить такую