В горах Олона - Константин Васильевич Вахрамеев

— Здравствуйте! — с улыбкой сказал Богжанов и крепко пожал ребятам руки. Он еще раз посмотрел на дом и спросил:

— Вам что, было приказано строить?

— Нет! — заговорил Федя. — Нам было приказано охранять продукты. А недели две пожили — чувствуем, что без работы жить не можем. Вот и решили строительством заняться. Думаем, приедут наши, в доме отдохнут.

— Милый мой! — засмеялся Жорж Набока. — Мы же всегда и всюду мимоходом. Нагрузим торбы продуктами — и до свидания!

— Ну, и что же? Хоть одну ночь, да в доме поспите, — серьезно заметил Федя. Он застеснялся своей смелости и уже робко закончил:

— За вами еще кто-нибудь пойдет, им пригодится может…

Федя окончательно смутился и покраснел. К нему порывисто подошла молодая женщина, с выбившимися из-под шляпы золотистыми волосами. Она стиснула ладонями его щеки и поцеловала в губы.

— Вот, это награда! — облизнулся Жорж. — Кажись бы три дома выстроил!..

— Молодцы, ребята! — похвалил Богжанов. — За дом спасибо! Ну, а сейчас, молодые хозяева, приглашайте в гости. Новоселье справляли?

— Отметили мой день рождения, — улыбнулся Федя.

— Сколько же годиков на этом свете живешь? — спросил Набока.

— Девятнадцать исполнилось.

— О, брат, года большие! — развел руками Жорж. — Идем в наш отряд.

— Это как начальник решит, — с достоинством ответил Федя.

— Николай Петрович, у нас человека не хватает, дайте его нам, — обратился к Богжанову Снегирев.

Николай взошел на крылечко, обернулся и, держась за перила, ответил:

— Ни тому, ни другому. Федя будет помогать Вехину.

— А, опять этот Вехин, — поморщился Жорж.

В беседе не принимал участия один Снегирев. Он смотрел в сторону, где заходило солнце и шептал:

Волнуюсь, друзья, когда вижу

Изломанный серп горизонта,

Обещающий в небе закат!..

Он было достал блокнот, но в это время в небе показалась большая журавлиная стая. Все замолкли, провожая взглядом призывно курлыкающих журавлей. Вытянувшись клином, они взмахивали крыльями и, скорбя о покинутой родине, жаловались:

— Курлы! Курлы! Курлы!

В голосах птиц слышалась грусть и призыв: «Летите с нами».

Николай, очнувшись, окликнул Снегирева, встряхнул головой и широко улыбнулся.

— «Летят перелетные птицы», — запел Володя и начал вальсировать. Он сделал крутой разворот и ладонью ударил лошадь, которая стояла у дома. Лошадка, испугавшись, поскакала в лес. Все рассмеялись и гурьбой пошли в дом.

Комната меблирована была неплохо: имелись два самодельных стола, пять табуреток и три скамейки. Вдоль одной стены были сооружены нары, где могли разместиться человек восемь. Стены, правда, были нетесаны, из пазов торчал мох, но на это не обращали внимания.

Ирина Сергеевна командовала большой семьей. Ни один человек не остался у нее без дела: кто щипал дичь, кто мыл посуду. Жоржу Набоке досталась самая чистая работа: обшивать занавески. Ребята подсмеивались над ним, а он, бедняга, колол пальцы, то и дело обрывал нитку, временами смотрел влюбленными глазами на расторопную молодую хозяйку.

Прошло немного времени, и комната приняла домашний вид. Все побрились и опять стали молодыми парнями, которым от роду по два с половиной десятка лет, а кое-кому и того меньше.

Впервые за все лето ели не лежа, а за столом. Не было ни одного, который бы жаловался на отсутствие аппетита. Ведро супа опорожнили в момент.

— Подбавь, браток! — обращался Вехин к Феде, который помогал Ирине подавать на стол. — Ты не скупись; русский человек самый гостеприимный. Я тебе на днях оленя завалю.

— Домашнего? — подкусил Набока.

— Оленя не спросишь и на лбу у него не написано, домашний он или дикий, — ответил Вехин.

— Смотри! — погрозил Нурдинов. — Узнают пастухи, пристрелят…

Вечер провели весело. Слепцов был за тамаду. Тамада всегда был скуповат, он знал цену продуктам в тайге, но сегодня расщедрился: всем поднес по сто граммов спирта. Стояли банки с консервами, миски, наполненные олениной, жареными глухарями и куропатками.

Вехин, выпив свою порцию, попросил добавку, но получил отказ. Но ему все же повезло. Ирина отдала ему свою порцию.

— Такую бы мне сестру! — вздохнул Вехин. — Вот это сестра, так сестра!

Набока сидел молча, не спуская глаз с Ирины. Нурдинов в раздумье говорил:

— У нас в Татарии, наверно, с полей все убрано, картофель копают. Интересно, какой в этом году урожай?

Всем хотелось узнать, что происходит на белом свете, но от средств связи остались одни батареи. Рация лежала где-то на дне Олона, а радист Набока занимался постройкой тригопунктов.

Богжанов слушал разговоры и думал: «А все-таки мы свое дело сделали. Первая задача решена. Сидим у самой Дедушкиной лысины». Он на минуту прикрыл глаза и ему почти зримо представилась местность, что лежала между Олоном, Дюмеляхом и Уракчалом. Площадь ее шестьдесят тысяч квадратных километров! И на этой площади живет всего 300—400 человек!

Николай открыл глаза, оглядел людей и, выждав, когда разговор утих, в раздумье проговорил:

— Сколько предстоит дел в этом крае! Наша экспедиция — только разведывательный отряд. Чтобы вызвать к жизни этот край, извлечь богатства из его недр, нужны тысячи рук! И, может быть, вот к этому дому, который выстроили Федя и Шура, будут экскурсии ходить: вот, мол, с него начал новую жизнь этот край!

12

На другой день, едва рассвело, люди завьючили лошадей, и отряды выступили в поход — каждый по своему маршруту.

Было свежо. За ночь на деревья густо осела изморозь, и ветки казались осыпанными белой мукой. Солнце еще не показывалось, лишь высоко в небе виднелся розовый луч, пронизывающий острием перистые облака, дремотно парящие над вершинами гор.

Богжанов без шапки, в телогрейке, накинутой на плечи, стоял на крыльце.

— В добрый путь! В добрый путь! — говорил он махая рукой.

Люди, отдохнувшие в доме, быстро шагали заиндевевшим леском в сторону сопок. Маленькие, приземистые лошадки, начавшие обрастать длинной шерстью, частыми короткими шажками семенили за ними.

Сколько раз вот так Николаю приходилось провожать своих товарищей! Пора бы привыкнуть. Нет, он каждый раз волновался.

Последней покидала домик Ирина Сергеевна. Перед тем как попрощаться, она посмотрела Николаю в лицо, хотела сказать ему что-то, но не решилась. Всю ночь она не сомкнула глаз. Временами сознание заволакивало дремотной паутиной, но мысли одна другой горше тиранили мозг. Все последние недели она жила мечтой, что муж вернется, но лето прошло, наступила осень, а его все не было.

«Лучше бы уж совсем не приезжал, чем явиться к шапочному разбору», — думала она. В то же время ей было больно оттого, что никто из работников партии не вспоминал о Солодцеве, как будто его не существовало. К ней самой все относились с такой предупредительностью, которая более