В горах Олона - Константин Васильевич Вахрамеев

Обогнув длинную каменистую косу, неожиданно для себя, они увидели широкий белый простор. Все, как по команде, остановились. Перед ними был Олон!

Они достигли наконец того места, где предстояло работать долгие месяцы. Здесь все надо было исходить вдоль и поперек, нанести на карту каждую складку местности, речки, болота и те вершины, за которые цепляются облака.

Одинцов взялся пальцами за ресницы, на которых висели, как маленькие бусы, ледяные сосульки, снял шапку.

— Ну вот мы и пришли! — улыбнувшись сказал он.

— «Здесь будет город заложен», — продекламировал Снегирев и указал рукой на правый берег Олона, в направлении густого леса. Одинцов надел шапку.

Все шестеро двинулись к опушке леса, где было суждено родиться новому поселку. За ними на заснеженный простор выполз транспорт.

Через полчаса неподалеку от берега выстроились в ряд палатки. Выпряженные олени большим стадом потянулись в глубину леса. Некоторые из них топтались у нарт, тянулись к каюрам, обнюхивали груз на нартах, выискивая соль.

Одинцов послал за кладовщиком.

— У нас сегодня знаменательный день, — обратился он к Карпову.

— Как не понять, Никита Константинович, — ответил тот с достоинством. — На постоянное жилье прибыли.

— Вот именно. И больше того, за тридцать минут улица появилась. Правда, без названия, но за этим дело не станет — придумаем.

— Назовем ее Пионерской, — сказал Снегирев, блеснув широкой улыбкой. — Мы здесь первые…

— Верно! — отозвался Одинцов. — А ты как думаешь? — обратился он к Богжанову.

— По-моему, лучше не придумать.

— Решено! Быть ей Пионерской. На этом месте и в этом поселке… — Одинцов запнулся.

— Опять названия нет! — засмеялся Богжанов.

— Ну, название поселку мы не уполномочены давать, — сказал Одинцов. — Придется отложить до приезда москвичей.

Одинцов залихватски сдвинул шапку на самый затылок и продолжал:

— Так вот, в честь будущего поселка и чтобы люди здесь жили весело и счастливо, выдать всем по сто граммов спирта…

Участники экспедиции устраивались на новом месте. Готовился роскошный ужин. Над поселком плавали десятки дымков.

Ночью, когда после праздничного ужина все улеглись спать, Богжанов надел меховую доху, надвинул шапку и вышел из палатки. Он спустился на Олон и тихо пошел по льду. Не заметил, как далеко ушел от палаток. Поднял голову и вздрогнул. В нескольких шагах от него темнел берег, заросший лесом. Неприветливый и черный, он молчал, как бы рассматривая пришельца. Молчали, укутавшись в снеговые шубы, горные великаны. Они были загадочны и мертвы.

Богжанову на минуту стало одиноко и холодно. Но когда он повернул в сторону поселка, увидел палатки, освещенные пламенем костров, это чувство исчезло. «Началась жизнь!» — подумал он.

В это время бледным пламенем загорелся весь небосвод. Будто много радуг, прикрытых хрустально-серебристой поволокой, большим веером устремились ввысь. Они беспрестанно вздрагивали, скользили по небу, то потухая, то разгораясь. Причудливо переливались краски, тона северного сияния. Богжанову почудилось, что поднебесье звучит мелодиями. Певучей волной они заполнили весь этот край, покрытый звездно-синим шатром.

3

Весна на Олоне наступила неожиданно. За несколько дней растаял снег. Протоки и старицы заполнились водой. Лед на реке покрылся пятнами и походил на старое испорченное зеркало. Только вершины сопок, обласканные майскими солнечными лучами, все так же отливали нежной синевой. В природе пока шла мирная борьба между холодом и теплом.

Тишину долины Олона нарушали визжание пил, стук топоров. В поселке шла трудовая жизнь, размеренная, спокойная. Большая часть членов экспедиции была занята строительством дома, предназначенного под контору и столовую.

Вечера коротали за чтением книг, играли в домино, в шахматы. С большим увлечением слушали новости, принятые по радио Жоржем Набокой. Володя Снегирев не просто записывал их на бумагу, а любовно выводил каждую букву, материал размещал в столбцы, делал рисунки.

Жизнь в поселке шла дружно и весело.

Но в один день спокойное течение жизни было неожиданно прервано. С Олоном делалось что-то непонятное. Вначале был слышен слабый шорох, который вскоре перешел в тяжелое кряхтение. Во второй половине дня распухший, почерневший лед приподняло и над рекой глухо, сердито застонало.

— Пошел! Тронулся! — закричал рабочий Федотов, долговязый восемнадцатилетний паренек, подбегая к группе рабочих и десятников, с которыми занимался Богжанов.

Все побросали работу, занятия и кинулись к берегу. Одинцов прибежал первым. Он сдвинул на затылок помятую кепку, нервно потирал руки и громко повторял: «Давай, давай!» Потом сказал Богжанову:

— За два дня очистится! Смотришь, через неделю и Леснов со своей армией пожалует.

Николай шагнул к самому берегу и застыл. Крылатые брови у переносицы сцепились. Его лицо приняло обеспокоенное выражение. Ему казалось, что он присутствует при тяжелых родах.

На реке обозначились глубокие трещины. Плененный с осени Олон, приняв в себя молодые потоки речек и рек, взбухал на глазах, отдирал от берегов лед. Вот уже образовались льдины. Они пока ведут себя мирно. Ползут медленно, в согласии. Но вот чуть ниже, у излучины, громадная льдина устремилась к берегу и, не щадя себя, взбирается на другую. Та вдруг стала ребром, блеснула ослепительной синевой и рассыпалась. У самых ног в берег впиваются угловатые куски, выворачивают большие комья, рвут корни деревьев, и те, разбросав сучья, как руки, летят в холодный омут. В минуту, когда льдины особенно рьяно напирали на берег, казалось, что он не выдержит, дрогнет, распадется на куски.

Зрелище было страшное и захватывающее. Одинцов порывисто повернулся к палаткам и обеспокоенно проговорил.

— Сзади нас протока. Мы вроде на острове… Через протоку надо на всякий случай построить мост. Николай Петрович! Берите человек тридцать, начинайте.

На другой день вода продолжала бурно прибывать. Стало уже не до шуток. Было ясно, что вода скоро дойдет до палаток.

Тогда, не дожидаясь, пока будет готов мост, занялись строительством полатей на деревьях. Подняли туда имущество, поставили палатки. Новые квартиры Снегирев назвал аистовыми гнездами.

— А, бис проклятый! — ругался Набока, пытаясь забраться по стволу дерева в свою комнату. — Что я, обезьяна? — оправдывался он, услышав смех ребят.

Житье на новом месте пришлось по вкусу. Сожалели об одном, что нельзя было развести костры. Пять дней, проведенных в аистовых гнездах, были днями забавными, интересными. Только все соскучились по горячей пище. В лесу эти дни происходил необыкновенный концерт: в одном гнезде Вехин подделывался под кукушку, в другом Снегирев насвистывал по-соловьиному.

— Кукушка, сколько мне жить! — кричал кто-либо из ребят.

Незамедлительно следовало:

— Ку-ку, ку-ку…

— Как двадцать? Я уже прожил двадцать!

— Дашь папиросу, добавлю десяток, — отвечала кукушка. — А за пачку накукую век…

Как только схлынула вода, все с радостью попрыгали на землю.

— Землица! — завопил Вехин и поднес