В горах Олона - Константин Васильевич Вахрамеев

— Брр!.. — в ответ произнес Жорж и потряс плечами. — Бис бы ее побрав. — Недружелюбно посмотрев на Одинцова, он продолжал:

— Вас бы, Никита Константинович, опустить в этот погребок, наверное тогда бы не так заговорили…

— Тонул, братец, восемь раз тонул, — все так же весело проговорил Одинцов. — Но рыбы не принимают — костист я. Давай-ка лучше поборемся!

Он обхватил Жоржа за поясницу, но тот подставил ножку, и они повалились на снег.

— Куча мала! — крикнул Снегирев и прыгнул на лежащих.

На Володю повалился Вехин, на Вехина еще два рабочих, а на тех сел верхом Богжанов. На снегу барахталась большая куча людей, похожих на беззаботно резвящихся медвежат. После возни долго не могли успокоиться: смеялись, толкали один другого.

…И опять заскрипел снег под копытами оленей и полозьями. Этот звук, неумолчный, ровный, вплетался в ледяное молчание.

Начало смеркаться. Бригадир каюров Афанасий Слепцов дает команду:

— Стоп! Олень устал, кормить надо.

Люди утаптывают снег, ставят палатки. Богжанов рубит лед для воды. Одинцов со Снегиревым подпиливают сухую лиственницу. Вехин колет дрова. Прошло пятнадцать минут, и несколько десятков палаток выстроилось на берегу. Из труб повалил дым. Железные печки быстро раскаляются. Для людей наступает настоящее блаженство. Можно сбросить дохи, полушубки и телогрейки, от которых за день устают плечи.

В палатке с Богжановым пять человек. Лица у всех довольные. Вот только в желудке посасывает, и поэтому взгляды нацелены на консервы, что разогреваются на печке.

Раздетый Одинцов стал ростом еще меньше и, когда уселся по-татарски у печки, места занял чуть-чуть. Длинноносый, с прядью русых волос, свисающей на лоб, с острым подбородком, он выглядел бы некрасивым, если бы не молодые глаза — лукавые, смешливые, с теплой искоркой.

Богжанов, наоборот, без дохи стал выше и, когда лег, занял пространство от задней стенки до выхода. Лежал молча, смотрел в одну точку карими большими глазами. Брови, черные, размашистые, все время двигались: то вытягивались в струну, то сцеплялись у переносицы.

Володя Снегирев примостился в углу. Склонив кудрявую голову, он что то быстро писал в блокноте. Остальные смотрели на Карпова, занимающегося хозяйством.

После ужина улеглись спать. Богжанов вышел наружу, посмотрел на бездонное черное небо, заглянул в несколько палаток. Как всегда, кое-где спали, кое-где нашлись говоруны, рассказывали всякую всячину. Вехин в своей палатке подбивал сыграть в двадцать одно.

— Я тебе сыграю! — крикнул Николай, не заходя в палатку. — Опять за свое?..

— Так я думал, что вы спите, Николай Петрович, — весело отозвался Вехин, ничуть не смутившись.

Николая затянули в соседнюю палатку. Его расспрашивали о Москве, о Ленинграде. Большинство собравшихся там давно не бывали. Жорж Набока последние пять лет работал на метеостанции на маленьком островке в Восточно-Сибирском море. Был он мешковат, не по годам грузный. Нурдинов — черноволосый, скуластый, с гибким мускулистым телом — на север приехал раньше Богжанова из Татарии.

О многом говорилось в палатке, прижавшейся одним боком к скале.

К себе Богжанов вернулся поздно. Лег не сразу. Сидел у печки с раскрытой дверцей, подкладывая дрова.

Все уже крепко спали. Взгляд Николая остановился на лице Анатолия Глыбова. Было видно его ухо, разорванное осколком, и левая щека, вся испещренная синими крапинками пороха.

«Разукрасили парня на всю жизнь», — подумал Николай. Он глубоко затянулся папиросой и, прикрыв глаза, задумался. Воспоминания волной захлестнули его, набегая одно на другое.

Это был какой-то своеобразный фильм. Первые части — тяжелые, переполненные горечью отступления. За ними шли кадры первых успехов. Потом — стремительное, почти безостановочное наступление. Несколько месяцев Богжанов жил мирной жизнью в чистеньком городке на Западе. За четыре года войны он дважды побывал в медсанбате с легкими ранениями. Приглянулась ему одна медсестра — вся легкая, светлая, с тихим нежным голосом. Она ответила взаимностью. А потом опять передовая, и все забылось…

Зимой демобилизовался. Москва. Встречи с товарищами по институту. Веселые вечеринки. Состоялась встреча с девушкой, студенткой консерватории. С ней у него была длинная заочная переписка. Девушка ему нравилась. Она оказалась именно такой, какой ее представлял Николай.

В ответ на предложение поехать в Сибирь, она сделала большие глаза:

— Оставить маму, расстаться с Москвой?

Николай вдруг ожесточился, на другой же день пошел в управление и оформился в экспедицию. По дороге заехал в родной сибирский городок навестить родителей.

Врезалась в память ночь накануне отъезда. Мать пришла в его комнату поздней ночью. Всегда суровая, по прозвищу Староверка, подсела к кровати, поправила подушку и проговорила тихо, с печалью:

— Спи, Коля.

Затем тяжело поднялась, постояла немного и добавила:

— Опять уезжаешь.

На вокзале она расплакалась.

У Николая сжалось сердце. «Стареет…» — подумал он.

А отец, потомственный железнодорожник, успокаивал жену:

— Что же ты расчувствовалась, и слезы зачем? Не на войну ведь провожаем. Ну, уезжает на три года, что же такого: они, года-то, быстро бегут…

Когда поезд тронулся, дед Николая, высохший, восьмидесятилетний старик, крикнул:

— Ты, Николка, людей люби и они тебя будут любить!..

…Николай встрепенулся, провел ладонью по лбу, отмахиваясь от воспоминаний. Угли в печке начали потухать. Свеча устало клонилась, фитилек с черной окалиной прилег. В палатке был полумрак. Лиц спящих нельзя было рассмотреть, но по спокойным вздохам и по причмокиванию губ Николай понял, что наступил самый сладкий сон. Он поправил тулуп на Снегиреве и вышел из палатки. Принес большую охапку дров, наложил полную печь. Подкладывать пришлось несколько раз. Спать лег под утро.

2

Пошел семнадцатый день, как они выехали из Мовданска. Выдался он на редкость солнечный. Идти пришлось в темных очках.

На этом участке по берегам Уракчала возвышались пологие увалы, заросшие лиственницей, за увалами теснились все те же остроконечные сопки и угловатые гольцы.

Кругом было тихо и мертво, как на луне…

Одинцов, Богжанов и еще четыре человека шли впереди каравана, оставляя за собой шесть параллельных борозд. Одинцов, самый маленький, быстро перебирал ногами, как будто не шел, а катился. Недаром его прозвали «колобком». Этот «колобок» целыми днями сновал от нарты к нарте, шутил с техниками, с рабочими и каюрами.

Одинцов остановился, сбросив рукавицу, показал на сопки, похожие на огромные сахарные глыбы.

— Красота! Восьмую зиму я здесь, а налюбоваться так и не могу! Все-таки радостно, что с нашим приходом плотность населения в этой глухомани уже не равна нулю…

— Правда, хорошо! Как-то страшновато, но красиво, — тихо проговорил Володя, взирая на эту сказочную панораму.

Богжанов окинул взглядом узкую долину реки.

— Трудно поверить, что тут когда-то будут поселки и в них будут жить люди…

— Влюбляться будут, — мечтательно добавил Снегирев.

— Размечтались! —