Прусская нить - Денис Нивакшонов
Анна не вздрогнула, не вскрикнула. Она сидела очень прямо, и в её глазах, отражающих дрожащий свет свечи, мелькнула тень той самой, госпитальной, стальной решимости.
— Опять? — выдохнула она. Всего одно слово, но в нём была усталость целого поколения, настрадавшегося от войн.
— Опять, — подтвердил Николаус мрачно. — И, говорят, будет хуже. Крупнее.
Анна подошла к супругу, опустилась на корточки рядом с креслом, взяла его руку в свои. Её ладони были тёплыми и нежными.
— Ты боишься, что тебя призовут.
Это был не вопрос. Она знала. Николаус кивнул, с трудом разжимая челюсти.
— Я — опытный унтер-офицер в отставке. Артиллерист. Да ещё и с нашими армейскими заказами… меня в списках не забыли. Если начнётся по-настоящему — меня позовут. Мне тридцать, Анна. Не старик, но и не юноша. Но для армии — ещё годен.
Он сказал это, и слова повисли в тихом воздухе комнаты, как приговор. Анна закрыла глаза на мгновение, её пальцы судорожно сжали руку супруга.
— Мы столько строили, — прошептала она. — Столько…
— Знаю. Я и боюсь-то не за себя. Я там уже был. Я знаю, как это. Я боюсь за вас. За то, что оставлю вас здесь одних. На шесть лет? На семь? Кто знает, сколько продлится эта бойня…
Николаус не договорил. Говорить вслух о своём знании будущего было нельзя. Но и без того всё было ясно. Анна поднялась, села на подлокотник кресла, обняла мужа за плечи. Они сидели так молча, слушая, как в печи с тихим шипением прогорает последний уголёк.
— Не зарекайся, — наконец сказала она, и в её голосе снова зазвучала та самая, негнущаяся воля. — Ещё ничего не началось. Несколько лет — это целая вечность. Всё может измениться. А если… если и позовут — мы справимся. Я справлюсь. Дети подрастут. Мастерская будет работать. Ты вернёшься.
Николаус знал, что она лжёт. Лжёт ему и себе, чтобы дать хоть какую-то надежду. Но он был благодарен ей за эту ложь. Он прижался к супруге, чувствуя под щекой твёрдую ткань её платья, и думал о том, какая нелепая, чудовищная шутка времени. Он, человек из будущего, знающий даты и исходы, был бессильнее мотылька. Он не мог предотвратить войну. Не мог предупредить короля. Он мог только ждать, пока грозовая туча на горизонте подползёт к его дому и обрушится ливнем стали и огня.
В последующие недели тревожные слухи только множились. Они проникали в дом с каждым новым клиентом, с каждым разговором на рынке, с каждым прочитанным приказом, который городской глашатай выкрикивал на площадях. Цены на железо и зерно начали ползти вверх — всегда верный признак готовящейся войны. В городе стало больше солдат — не гарнизонных, а проходящих, маршевых рот, которые останавливались на день-два, а потом двигались дальше, на запад или на восток, в зависимости от слухов.
Ночью Николаус долго не мог уснуть. Лёжа рядом со спящей Анной, он смотрел в потолок и мысленно считал годы. 1754… 1755… 1756… Каждый год был как ступенька, ведущая вниз, в пропасть. Думал о своих детях. Иоганну к началу войны будет двенадцать. Почти взрослый. Лене — девять. Они будут помнить его уход. Будут расти без отца. Он пропустит самые важные годы их жизни.
Чувство бессильной ярости подкатило к горлу. Николаус был марионеткой. Марионеткой времени, истории, судьбы. Все его десять лет труда, любви, строительства — были всего лишь подготовкой к тому, чтобы сыграть отведённую роль и уйти со сцены, дав дорогу следующему акту.
Он повернулся на бок, лицом к спящей супруге. В слабом свете, пробивающемся из окна, Николаус видел её профиль — знакомый, любимый, родной. И вдруг ярость отступила, сменившись другим чувством — глубокой, бесконечной печалью и благодарностью. Да, ему было отведено всего несколько лет покоя. Но какие это были годы! Он нашёл дом. Любовь. Семью. Построил дело. Увидел, как растут его дети. Большинство людей в его — в любом! — веке не знали и половины такого счастья.
Николаус осторожно, чтобы не разбудить, прикоснулся к волосам любимой. Она вздохнула во сне и придвинулась ближе. Он обнял её, прижавшись всем телом и закрыл глаза.
Буря придёт. Это было неизбежно. Он ничего не мог с этим поделать. Но у него был этот миг. Эта ночь. Этот дом. Эти люди. И пока буря не грянула, он будет жить. Жить полной жизнью, любить, работать, растить детей. Накапливать свет и тепло на долгие, холодные годы разлуки, которые, он знал, ждут впереди.
За окном пронеслась летняя гроза. Блеснула молния, на секунду озарив комнату призрачным синим светом. Грянул гром, далёкий, но гулкий. Николаус прислушался. Гроза прошла стороной. На этот раз.
Но он знал — следующая гроза, та, что собиралась на политическом горизонте, не пройдёт стороной. Она накроет их всех. И к этой грозе нужно было готовиться. Не как солдат — к этому он был готов. А как муж и отец — оставить после себя всё, что можно, чтобы его семья выстояла, пока его не будет.
Он открыл глаза и до самого рассвета смотрел в темноту, строя в уме планы. Планы не на победу в войне, а на выживание в мирное время — для тех, кого он оставит. Это было всё, что он мог сделать. И в этом была его маленькая, человеческая победа над безликой машиной истории.
Глава 59. Призыв
Атмосфера в тот день, в разгар лета 1756 года, была гнетущей, густой, словно сваренной из пыли, жары и всеобщего напряжения. Солнце стояло в зените, выжигая последние следы зелени на обочинах дорог и заставляя смолу на деревянных кровлях течь тёмными, липкими слезами. Город жил в странном, лихорадочном ритме. По мощёным улицам уже не просто проходили, а почти непрерывно текли колонны солдат — пехота в синих мундирах, артиллерия с зачехлёнными орудиями, обозы, гружённые ящиками и бочками. Звук строевого шага, лязг железа, ржание лошадей и грубые команды унтер-офицеров стали привычным, тревожным саундтреком к повседневной жизни.
Николаус шёл домой из мастерской чуть раньше обычного. Работа встала — подмастерья были рассеяны, клиентов почти не было, все мысли и разговоры вертелись вокруг одного. Готфрид, сидя на своём табурете у верстака, только хмуро качал головой и повторял одно и то же: «Будет. Скоро будет. Видали мы это». Его лицо, всегда суровое, теперь напоминало старую, потрескавшуюся от времени гравюру, на которой были высечены все
