Прусская нить - Денис Нивакшонов
— Ты теперь старший мужчина в доме. Не по годам, а по обязанности. Помогай матери. Следи за сестрой. Учись у деда всему, что сможешь. И… береги их.
Иоганн кивнул, сжав губы, и в его глазах Николаусу вдруг открылся не ребёнок, а юноша, на которого в одно мгновение свалилась неподъёмная тяжесть взросления.
— Я буду, папа. Обещаю.
Лене он подарил новую книжку — сборник сказок с красивыми картинками.
— Читай, — сказал отец. — И представляй, что я где-то далеко, но я тоже читаю эту же книжку и думаю о тебе.
Она обняла его, прижалась щекой к груди и прошептала:
— Возвращайся, папа. Обязательно.
И вот наступил вечер накануне ухода. Ужин прошёл в почти полной тишине. Даже попытки Анны поддерживать обычный разговор разбивались о каменную стену общего предчувствия. После ужина дети, вопреки обыкновению, не захотели расходиться. Они сидели в общей комнате, Лена — у ног отца, положив голову ему на колени, Иоганн — на своём стуле, напряжённый и собранный. Анна вязала, но петли у неё путались, и она раз за разом распускала ряд, чтобы начать заново.
Николаус сидел в своём кресле и смотрел на них. Он пытался запечатлеть эту картину в памяти навсегда: тёплый свет лампы, падающий на склонённую голову Лены, суровый профиль Иоганна, сосредоточенное лицо Анны, движение её спиц. Он думал о том, что оставляет им. Не богатство, не славу. Только этот дом. Мастерскую. И свою любовь, которую они должны будут растянуть на долгие, неизвестные годы.
Позже, когда дети наконец ушли спать, он и Анна остались одни. Они сидели рядом, не касаясь друг друга, и смотрели на огонь в печи.
— Всё предусмотрел? — тихо спросила она.
— Всё, что смог.
— Денег я спрятала там, где говорил. Хватит надолго.
— Спасибо.
Наступила долгая пауза.
— Ты вернёшься, — сказала она, но это было не утверждение, а молитва, произнесённая вслух.
— Вернусь, — пообещал Николаус, зная, что это обещание он, может быть, не в силах сдержать. Но должен был его дать. Для неё. Для себя.
Анна повернулась к мужу, и в её глазах наконец прорвалась вся боль, весь страх, которые она так мужественно сдерживала.
— Я не могу… я не могу представить этот дом без тебя. Эти стены будут молчать.
— Они не будут молчать. В них будет звучать голос Иоганна, смех Лены, твои шаги. Я буду слышать их. Откуда бы ни был.
Она заплакала наконец — беззвучно, содрогаясь всем телом. Николаус обнял супругу, прижал к себе, чувствуя, как её слёзы пропитывают ткань его рубахи. Они сидели так долго, пока она не затихла, не иссякла, опустошённая.
— Я буду писать, — сказал он. — Как только будет возможность.
— И я.
— Расти их. Учи. Пусть Иоганн продолжит дело. Лена… пусть будет счастлива.
— Я всё сделаю.
Они поднялись наверх, в свою комнату. Всю ночь не спали, просто лежали рядом, держась за руки, слушая, как бьётся в такт два сердца — одно тревожно и часто, другое — с тяжёлой, обречённой мерностью. Николаус смотрел в темноту и думал о том, что, возможно, это последняя такая ночь в его жизни. Последняя ночь в своей постели, рядом с любимой женщиной, под крышей своего дома.
Глава 60. Прощание
Предрассветный час был самым тихим и самым обманчивым. Город ещё спал, укутанный прохладной, серебристой дымкой, сквозь которую едва проступали тёмные силуэты крыш и шпилей. В этом призрачном полумраке даже бесконечный гул военных приготовлений на мгновение затихал, и мир казался прежним — мирным, цельным, не тронутым приближающейся грозой. Но это была лишь иллюзия, тонкая плёнка, готовая лопнуть с первым криком петуха.
В доме Гептингов никто не спал. Свет масляной лампы в общей комнате горел с тех пор, как стемнело, и горел до сих пор, бледнея в первых отблесках зари. Николаус стоял у окна в своей комнате, уже полностью одетый в поношенный, но тщательно вычищенный мундир фейерверкера артиллерии. Ткань, знакомая до боли, пахла теперь не порохом и потом, а камфарой и сухими травами, в которых Анна хранила его все эти годы. Он смотрел в сад, на смутно угадывающиеся в предрассветной мгле очертания яблони. Она была уже не тонким прутиком, а небольшим, крепким деревцем. Которое в этом году впервые дало несколько мелких, кисловатых плодов. Лена с гордостью собирала их в подол.
Николаус слышал тихие звуки за спиной. Анна двигалась по комнате, проверяя содержимое его походного ранца в последний раз. Каждый её шаг, каждый шорох ткани отдавался в его сознании с болезненной остротой. Он хотел запомнить всё. Каждую деталь. Этот запах дома — смесь воска, хлеба и её волос. Этот холодок от окна, соприкасающийся со щекой. Этот тихий скрип половицы под её ногой. Это был его мир. И он уходил из него.
— Всё готово, — сказала Анна наконец, и голос её прозвучал хрипло от слёз, которые она больше не пыталась сдерживать.
Он обернулся. Супруга стояла посреди комнаты, бледная, как полотно, в простом сером платье, с его ранцем в руках. На её лице не было ни паники, ни отчаяния — только глубокая, всепоглощающая скорбь, с которой она не в силах была совладать.
— Спасибо, — прошептал Николаус, принимая ранец. Тот был тяжёлым, набитым до предела, и в этой тяжести чувствовалась вся её забота, всё её отчаянное желание хоть как-то защитить мужа, хоть что-то дать с собой в эту бездну.
Они сошли вниз. В общей комнате уже сидели дети. Иоганн, одетый, несмотря на ранний час, в свою лучшую, тесноватую уже куртку, сидел на краешке стула, выпрямив спину. Его лицо было тревожным, мальчишеские губы плотно сжаты, но глаза, огромные и тёмные, выдавали смятение и страх. Он смотрел на отца не как на папу, а как на солдата, уходящего на войну, и в этом взгляде была пропасть между вчерашним днём и сегодняшним утром.
Лена сидела рядом, прижавшись к брату. На ней было ночное платьице, поверх которого накинута шерстяная материнская шаль. Она смотрела на отца широко открытыми глазами, в которых застыло немое, детское недоумение перед непостижимой жестокостью взрослого мира. В руках девочка сжимала тряпичную куклу, подаренную тёткой
