Прусская нить - Денис Нивакшонов
Николаус ничего не ответил. Просто кивнул. Эти слова, сказанные человеком, который знал его в самых мрачных проявлениях, значили больше всех похвал.
Йохан уезжал на следующее утро, на рассвете. Он отказался от завтрака, сказав, что лошадь уже запряжена и дорога длинная. Они вышли проводить его к телеге. Воздух был свежим, прозрачным, пахло росой и дымом из первых труб.
— Пиши хоть изредка, — сказал Николаус, пожимая ему руку.
— Обязательно. А ты — расти сына. И смотри, чтобы он на лошадке моей не слишком сильно скакал, а то я её долго делал. — Он повернулся к Анне, стоявшей на крыльце с Иоганном на руках. — Спасибо за хлеб-соль, Анна. За приём. Береги их обоих.
— Возвращайся, Йохан. Всегда рады.
Великан взобрался на козлы, взял вожжи, хлопнул ими. Телегa тронулась, скрипя колёсами по утоптанной земле. Йохан обернулся, помахал рукой, а потом растворился в утренней дымке, увозя с собой кусок того шумного, походного прошлого.
Николаус стоял у калитки, пока звук колёс не стих окончательно. Потом вернулся в дом. В комнате пахло пивом, хлебом и теплом спавших здесь людей. Анна уже укладывала сына после раннего пробуждения.
— Хороший он человек, — тихо сказала она.
— Лучший, — согласился Николаус.
Он подошёл к столу, где ещё стояли две пустые кружки. Взял в руки ту, из которой пил Йохан. Глина была ещё чуть тёплой. Он смотрел на неё и думал о том, как причудливо сплелись нити его жизни. Вот эта кружка, этот дом, эта женщина, этот сын — всё это было настоящим, плотным, реальным. А та жизнь, с Йоханом в пыли походных дорог, с грохотом пушек — теперь казалась не менее реальной, но… законченной главой. Не тяжким грузом, а фундаментом, на котором он смог построить всё остальное.
Йохан был прав. Он не сбежал, а построил. И визит друга, его одобрение, простой, ясный взгляд на вещи стали последним штрихом, окончательным подтверждением: выбор был верен. Всё на своих местах.
Николаус поставил кружку на место, подошёл к Анне, обнял её за плечи. Они вместе смотрели на засыпающего Иоганна.
— Всё хорошо, — прошептал он.
— Всё, — кивнула она, положив голову на плечо супругу.
За окном начинался новый день. Обычный, мирный, их день. И в нём уже не было места сомнениям.
Глава 56. Рождение Лены
Весна в тот год пришла рано и решительно. Снег сошёл ещё в середине марта, обнажив чёрную, жадно дышащую паром землю. К началу апреля сад у дома Гептингов уже вовсю зеленел: трава у забора поднялась по щиколотку, на грушах набухли и лопнули липкие почки, а молодая яблоня, пережившая уже не первую свою зиму, стояла покрытая нежным зеленоватым пухом будущей листвы. Воздух был влажным, тёплым, густо насыщенным запахами прелой листвы, дымка из сотен печных труб и какой-то всеобщей, бьющей через край жизненной силы.
В доме тоже царила весна, но немного иного свойства — тихая, сосредоточенная, обращённая внутрь. Анна ждала второго ребёнка. Если первая беременность была для неё временем тревоги и надежды, смешанных с горечью прошлых потерь, то теперь всё было иначе. Это было спокойное, уверенное ожидание. Её движения обрели ту же плавную, бережную размеренность, что и три года назад, но теперь в них не было ни капли страха. Она знала дорогу. Знала, что ждёт её в конце. И знала, что в этот раз рядом будет не только мать, но и муж, прошедший уже это испытание и научившийся быть опорой.
Николаус наблюдал за этой переменой с тихим восхищением. Он сам изменился. Панический ужас, охвативший его в первый раз, сменился глубокой, деятельной сосредоточенностью. Он не спрашивал каждый день: «Как ты?», потому что видел — она в порядке. Вместо этого он делал. Починил ступеньку на крыльце, чтобы она не споткнулась. Принёс из мастерской мягкие, отшлифованные до бархата обрезки дерева, чтобы Иоганн мог играть, не рискуя получить занозу. Заранее, за месяц, сложил в сарае аккуратную поленницу мелких, хорошо просушенных полешек — для быстрой растопки печи в любое время суток.
Иоганну шёл третий год. Из беспомощного комочка он превратился в крепкого, любознательного карапуза с парой решительных карих глаз (взятых, как шутила Анна, прямиком у её отца) и неутомимой жаждой движения. Его мир состоял из трёх вселенных: дом, сад и мастерская деда Готфрида, куда его иногда брали, и где он, затаив дыхание, наблюдал, как стружка слетает с волшебного рубанка. Речь его была уже вполне внятной, он мог выразить простые желания и задать бесконечные «почему?», от которых порой кружилась голова.
Иоганн чувствовал, что в доме что-то происходит, и отнесся к этому с серьёзностью первооткрывателя. Он часто подходил к Анне, осторожно трогал её округлившийся живот и спрашивал шёпотом:
— Мама, там кто?
— Там твой братик или сестричка, — так же тихо отвечала Анна.
— Он когда выйдет?
— Скоро. Когда придёт время.
— А ему будет страшно?
— Нет. Потому что ты тут, — улыбалась она, и мальчик, кивая с важным видом, отходил, явно обдумывая ответственность, которая на него ложилась.
Роды начались ясным апрельским утром, когда по лужам во дворе ещё ходила последняя, зеркальная наледь. На этот раз не было нужды посылать за Женни — она, зная сроки, пришла сама накануне и ночевала в доме. Николаус, услышав из спальни первые сдержанные стоны, лишь встретился взглядом с тёщей, кивнул и взял на себя Иоганна. Мальчик, разбуженный необычной суетой, был смущён и насторожен.
— Папа, бабушка тут. И мама плачет?
— Мама не плачет, — твёрдо сказал Николаус, одевая сына. — Мама работает. Очень важную работу делает. А мы с тобой пойдём к дедушке в мастерскую. Ты покажешь ему свою новую лошадку от дяди Йохана.
Вывезти Иоганна из дома было мудрым решением. В мастерской Готфрида царил привычный, мужской, понятный мир запахов дерева и стука молотков. Готфрид, предупреждённый заранее, лишь кивнул, увидев их, усадил внука на верстак, дал ему в руки безопасный обрубок и тупую стамеску — «помогать». Сам же продолжил работу, изредка бросая на Николауса вопросительный взгляд. Тот отвечал коротким пожатием плеч: ещё не знаю.
Но на этот раз всё шло быстрее и легче. Едва пробило полдень, в мастерскую прибежала соседская девочка, посланная Женни:
— Господин Гептинг! Вас домой! Всё хорошо!
Николаус бросил всё и
