Прусская нить - Денис Нивакшонов
— Вот так-то лучше, — пробурчал Йохан, и его голос стал на октаву тише, почти нежным. — Здоровый какой. Крепыш. В отца, я смотрю. — Он поднял взгляд на Николауса. — Молодец, брат. Настоящего человека вырастил. Вернее, растишь.
Он покачал ребёнка на руках, что-то неразборчиво пообещал ему на своём поморском диалекте, потом вернул Анне.
— Вот, кстати, — он полез в карман своей безрукавки и вытащил небольшой, тщательно завёрнутый в холстину свёрток. — Это ему. От крёстного.
Анна развернула. Внутри лежала маленькая, искусно вырезанная из тёмного самшита фигурка лошадки. Работа была грубоватой, но живой и выразительной — чувствовалось, что резчик знал и любил лошадей.
— Йохан, это прекрасно! — воскликнула Анна.
— Сам мастерил долгими вечерами, — смущённо признался великан. — Чтобы не бездельничать.
Они сели за стол уже втроём. Анна присоединилась, посадив Иоганна в его стульчик. Разговор потёк свободно, без напряжения. Йохан рассказывал о своей жизни в деревне, о капризном жеребце, которого едва не проиграл в кости, но потом выходил и выдрессировал. Николаус делился новостями мастерской, историей с особым заказом. Иоганн с упоением грыз свою новую деревянную лошадку.
— Значит, решено? — вдруг мягко спросила Анна, переводя взгляд с сына на Йохана. — Ты будешь его крёстным?
Великан положил ломоть хлеба и вытер руки о холщовые штаны. Его лицо стало серьёзным, даже озабоченным.
— Решено-то решено, Анна. Только я человек простой, не книжный. Заповеди помню, молитву «Отче наш» знаю, а насчёт обрядов… В нашей деревне пастор раз в полгода бывает, всё мимо меня как-то.
— Обряд — дело наживное, — спокойно сказал Николаус. Он встал, подошёл к полке и взял оттуда толстую, потрёпанную книгу в кожаном переплёте. — Главное — не церемония, а обещание. Обещание перед Богом и перед нами наставлять его в вере и быть ему опорой. Вот что такое быть крёстным.
Он положил книгу на стол. Это была Лютерова Библия в немецком переводе, самый распространённый и важный предмет в любом протестантском доме.
— Давай сделаем сейчас, как можем, по-семейному, — предложила Анна. Она налила в чистую глиняную чашу воды из кувшина. — А уж мы потом, когда будет возможность, сходим в кирху к пастору, чтобы имя в церковную книгу вписать. Главное — твоё обещание здесь и сейчас. Оно-то и есть основа всего.
Йохан облегчённо выдохнул. Такой порядок — от простого к сложному, от сердца к церкви — был ему понятен.
— Ладно. Говори, что делать.
— Для начала — ответь, — сказал Николаус, раскрывая Библию на заданной закладкой странице. — Веришь ли ты в Господа нашего Иисуса Христа и обещаешь ли, по мере сил своих, помочь нам, родителям, воспитать Иоганна в христианской вере, по Слову Божьему?
Йохан выпрямился на стуле. В его голосе не было и тени прежней шутливости, только твёрдая, как гранит, убеждённость.
— Верую. И обещаю. Как перед Богом.
— Тогда давай вместе, — кивнул Николаус.
Анна взяла сына на руки и поднесла к чаше. Николаус зачерпнул пальцами немного воды. Йохан, после секундной растерянности, решительно последовал его примеру.
— Иоганн, — начал Николаус, и его голос приобрёл непривычно торжественное звучание. Он трижды, лёгким движением, коснулся влажными пальцами лба младенца. — Я крещаю тебя во имя Отца…
— …и Сына, — подхватил Йохан, делая то же самое своим грубым, осторожным пальцем.
— …и Святого Духа, — закончили они хором, завершая троекратное окропление.
— Аминь, — тихо, но чётко сказала Анна.
На мгновение в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечи. Потом Иоганн фыркнул, почувствовав прохладу воды, и все трое невольно улыбнулись.
— Вот теперь ты официально мой крестник, — пробурчал Йохан, и его ладонь, тяжелая и тёплая, легла на голову ребёнка уже не как рука гостя, а как рука крёстного отца. — Будешь шалить — отвечать передо мной будешь. Понял?
Малыш, конечно, ничего не понял, но ухватился за его палец, и это было принято как знак согласия.
— Теперь прочтём, — сказал Николаус, проводя рукой по страницам Библии. Он нашёл нужное место — строки из Евангелия от Марка, где Христос говорит о детях. Его голос, читающий знакомые с детства (и с прошлой жизни) слова, звучал ровно и ясно, наполняя комнату тем особым миром, который рождается только от древних, неспешных текстов.
Йохан слушал, склонив голову. Анна, прижав к себе сына, смотрела на мужа с безмолвной благодарностью. В этот момент не было ни войн, ни страхов, ни тоски. Была только эта комната, эта семья и это простое, прочное обещание, данное перед лицом вечности.
Когда чтение закончилось, Йохан первым нарушил тишину.
— Ну, а теперь, — сказал он, и в его голосе снова появились привычные нотки, — за такое дело полагается кружку пива осушить. Или даже две. Чтобы крестник знал — у него крёстный не сухарь, а человек с правильными обычаями.
Все засмеялись. Напряжение ритуала сменилось лёгкостью и теплом.
— Главное сделано, — сказала Анна, глядя на сына, который теперь мирно посапывал у неё на руках. — Обещание дано, имя наречено. А церковные записи — дело наживное, мы сами справимся.
— Точно, — подтвердил Николаус, с чувством глядя на друга. — Ты свою часть сделал полностью. Большего от крёстного и не требуется.
Йохан кивнул, явно довольный и тем, что всё прошло без суеты, и тем, что его поняли правильно.
— Обязательно, — сказал Николаус, наполняя кружки.
И, конечно, речь зашла о прошлом. Но это было не то щемящее, болезненное вспоминание, каким оно бывало раньше. Теперь, с дистанции в несколько мирных лет, сквозь призму тепла этого дома и пива в кружке, война предстала в ином свете. Не как ад, а как странное, тяжёлое приключение, которое они пережили вместе.
— Помнишь, под Мольвицем, — смеясь, говорил Йохан, — как Фриц умудрился сесть в котелок с кашей? Сидит, ругается, а штаны в гороховой жиже!
— А как ты того австрийского фельдфебеля… — подхватывал Николаус.
— Ох, и рожа же у него была! Как увидел мою кулачищу, так сразу сдался, ещё до драки!
Они смеялись, вспоминая абсурдные, нелепые, а иногда и страшные моменты, но даже страх в этих воспоминаниях поблёк, уступив место чувству товарищества, которое только годы спустя можно было оценить по достоинству. Анна слушала, иногда улыбалась, иногда качала головой, но в её глазах не было осуждения — только понимание. Она знала, что это часть того человека, которого она полюбила.
— Знаешь, — сказал Йохан, уже к концу вечера, когда сумерки стали густыми и за окном запел первый сверчок, — я тогда, на свадьбе, смотрел на тебя и думал: правильно
