Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
Николсон в своем отчете упоминает «напряженную тишину, которую нарушали лишь репортеры, выбегавшие с галереи, чтобы передать речь по телефону, абзац за абзацем»[826]. Журналисты, предвкушавшие катастрофу, были впечатлены отточенностью этого шедевра политической риторики, который газета Manchester Guardian похвалила как произнесенное с «бесконечной смелостью… по заметкам, которые выглядели пугающе неорганизованными»[827]. Доусон, присутствовавший при этом, отозвался о речи как об «очень впечатляющей… необычайно удачной»[828], а Хелен Хардинг воздала должное «ясности и силе его простого, но поэтичного языка… Он сумел соответствовать моменту с истинным благородством»[829].
Болдуин закончил свою речь утверждением: «Я убежден, что там, где я потерпел неудачу, никому другому не удалось бы преуспеть. Его решение было принято, и те, кто знает Его Величество, поймут, что это значит». Он признал всемирный интерес к происходящему – «Будем же вести себя с тем достоинством, которое Его Величество проявляет в этот час испытаний», – и призвал к спокойствию. Он обратился к палате и, соответственно, к прессе с настоятельной просьбой: «Пусть сегодня не будет произнесено ни слова, о котором говорящий мог бы пожалеть в будущем, пусть не будет сказано ничего, что причинило бы кому-либо боль». Его финальный призыв звучал так: «Будем смотреть вперед и помнить о нашей стране и о доверии, оказанном нашей стране этой палатой общин, и сплотимся вокруг нового Короля, поддержим его, поможем ему; и будем надеяться, что какие бы страдания ни перенесла страна из-за этих событий, они скоро будут компенсированы, и что мы сможем предпринять шаги, чтобы сделать эту страну лучше для всех ее жителей».
Он закончил говорить в 16:33, простояв у трибуны почти 50 минут. Повисла тишина; возможно, достаточно долгая, чтобы в голову Болдуину успела закрасться мысль о том самом провале, которого он так страшился. Но тут раздался нарастающий хор одобрительных возгласов, и он с облегчением отбросил все мысли о неудаче. Его лечащий врач лорд Доусон Пеннский позже предупредит его: «Это вам аукнется»[830], намекая, скорее, на физическое истощение, чем на репутационные потери. Но премьер-министр, надо полагать, считал, что игра стоила свеч.
«Думаю, – записал Николсон в тот день, – спустя века люди прочтут эти слова и воскликнут: “Какой упущенный шанс!” Им не дано будет понять трагическую силу этой простоты. “Я сказал Королю”… “Король сказал мне”… – это было по-софокловски пронзительно, почти нестерпимо». Он был не одинок в своем ощущении, что в палате общин произошло нечто выдающееся. Эттли, чей черед был отвечать от имени партии, попросил спикера объявить перерыв до шести – официально, чтобы дать депутатам время обдумать ситуацию, но, по сути, потому, что знал: эмоции в зале были так накалены, что нормальная работа была невозможна. Николсон покинул зал, «осознавая, что мы стали свидетелями лучшей речи, которую когда-либо услышим. Аплодисменты были немыслимы. Царила тишина Геттисберга[831]»[832].
На выходе он столкнулся с Болдуином – смертельно уставшим, но явно взволнованным успехом. Николсон поспешил к нему, чтобы поздравить своего лидера с блестяще выполненной задачей. Он «пробормотал несколько одобрительных слов», и премьер-министр взял его под руку. «Вы очень любезны, – сказал он, – но что вы думаете на самом деле?» Николсон «почувствовал в нем то опьянение победой, которое настигает даже изнуренного человека после триумфа», и смог честно признаться: «Это было великолепно». Единственное, о чем он сожалел, сказал он Болдуину, так это о том, что «Гитлер, Муссолини и лорд Бивербрук не присутствовали на Галерее для пэров»[833]. Болдуин, словно в блаженном оцепенении, ответил Николсону: «Это был успех. Я знаю. Речь была почти целиком неподготовленной. Успех пришел ко мне, мой дорогой Николсон, в самую нужную минуту. Теперь пора уходить».
Потрясенный Николсон молчал, слушая, как Болдуин, все еще не отпуская его руки, изливал свои мысли о короле с жаром и откровенностью, разительно отличавшимися от его публичных слов. «Понимаете, он безумен. БЕЗУМЕН. Он был одержим этой женщиной, не видел ничего вокруг. Не осознавал, что есть иные соображения. Ему не хватает религиозного чувства… И дело не в атеизме. Вы, возможно, атеист или агностик. Но у вас есть это чувство… вы понимаете, что не все измеряется выгодой… Он же не понимает, что есть нечто большее… Я люблю этого человека. Но он должен уйти».
Румянец триумфа еще играл на его щеках, а он уже переключился на другого своего непримиримого оппонента – Черчилля. «Послушайте, мой дорогой Николсон, – выпалил он, едва переводя дух, – полагаю, Уинстон – самый подозрительный человек на свете. Я только что передал слова Короля: «Пусть это будет решено между нами. Я не хочу вмешательства со стороны». Я лишь хотел пояснить, почему не выносил этот вопрос на Кабинет с самого начала. Но Уинстон принял это на свой счет и последние пять минут донимал моего личного секретаря». Он закончил с присущей ему экспрессией. «Ну что с таким человеком поделаешь?» Николсон заметил, что Черчилль сам себя поставил в неловкое положение, на что Болдуин всплеснул руками и с нажимом ответил: «Мы все в неловком положении!» Вывод Николсона о своем лидере был таков: «Никто и никогда не главенствовал в палате так, как он этим вечером. И он это прекрасно осознает»[834].
Дафф Купер также был в числе тех, кто восхитился речью, назвав ее «абсолютно успешной… думаю, ее главными достоинствами были как раз отсутствие риторики и очевидные следы спешной подготовки». Встретив Болдуина в коридоре, Купер отметил его явно приподнятое настроение. Поздравляя премьера с успехом, он заметил: «Оглядываясь назад, понимаю, как вы были правы, позволив Королю встретиться с Уинстоном». Болдуин рассмеялся «очень понимающе» и сказал: «Я ни на секунду не сомневался, что прав. Я простой парень, Дафф, но у меня были основания представить это Кабинету именно так». Куперу хватило такта промолчать и не портить своему лидеру триумф напоминанием, что еще неделю назад Болдуин считал это решение ошибкой, а вовсе не проявлением тонкой политической игры.
Палата возобновила заседание в шесть. Эттли выступил с речью, которую Купер назвал «короткой
