Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
Текст Декларации об отречении был прост и прямолинеен. «После долгих и мучительных размышлений, – излагалось в ней, – Я решил сложить с себя Корону, унаследованную после смерти отца, и ныне уведомляю об этом Моем твердом и окончательном решении». Признавая «всю серьезность этого шага», документ взывал к «пониманию … народами принятого … решения и причин, побудивших … к нему», но, обходя стороной «личные чувства», декларация молила о снисходительности: «Бремя, которое постоянно лежит на плечах Монарха, настолько тяжело, что его можно нести только в обстоятельствах, отличных от тех, в которых Я ныне пребываю»[823]. Итоговое «пожатие плечами» – «Я отдаю себе отчет, что более не способен исполнять эту тяжкую обязанность полноценно или к собственному удовлетворению» – словно снимало с него всякую вину.
Напряжение достигло предела, когда Болдуин подошел к спикеру, чтобы передать ему послание для зачтения. Ожидание провала буквально висело в воздухе. По наблюдению Николсона, возгласы «Слушайте! Слушайте!» эхом раскатились под сводами, торжественные, словно «Аминь». Казалось, самому Провидению было не под силу спасти Болдуина в тот момент. Репортеры, притаившиеся на галерее, приготовились запечатлеть катастрофу, ловя каждый мучительный миг, пока спикер оглашал слова отречения.
И тогда премьер-министр начал свою речь.
В наши дни Болдуина обычно не причисляют к величайшим премьер-министрам Британии, его репутация значительно пострадала из-за недостаточного внимания к перевооружению перед Второй мировой войной. Он попал в число «Виновных», раскритикованных «Катоном» (псевдоним Майкла Фута, Фрэнка Оуэна и Питера Говарда) за провалы во внешней политике в отношении Германии; остроту нападкам придавало то обстоятельство, что все трое авторов работали на заклятого врага Болдуина – Бивербрука. Его политические и лидерские качества остаются предметом дискуссий историков со времен отречения. И все же в тот четверг, примерно на час, скептически настроенные члены палаты общин увидели перед собой иного Болдуина – оратора, словно по волшебству наделенного блеском Цицерона, гуманизмом Шекспира и интеллектуальной силой Линкольна.
Премьер начал с формального выражения надежды, что «весьма милостивое послание Его Величества будет рассмотрено сейчас», прежде чем приступить к почти спонтанному повествованию о встречах с Эдуардом и последствиях отречения. Эмоциональный накал, вызванный чтением послания, помог ему; было слышно, как некоторые депутаты всхлипывали. Болдуин признал исключительность момента, заявив: «Никогда еще парламент не получал более весомого послания, и никогда еще на премьер-министра не возлагалась более трудная – я бы сказал, омерзительная – миссия. Я обращаюсь к палате, которая, я знаю, отнесется с сочувствием ко мне в моем сегодняшнем положении, с просьбой помнить, что у меня было мало времени на подготовку речи на прошлой неделе, поэтому я должен изложить суть дела правдиво, искренне и просто, без прикрас».
Открыто заявленное Болдуином намерение говорить с палатой просто и безыскусно невольно отсылало к заветам Цицерона, наставлявшего будущих риторов в трактате «Об ораторе» (De Oratore) изъясняться ut Latine, ut plane, ut ornate, ut… apte – то есть «правильно, ясно, изящно и уместно». То ли намеренно, то ли из-за нервов, он говорил почти неформально. Лишившись своих заметок, он то и дело обращался к Саймону, сидевшему рядом, с просьбой подсказать дату, будто память постоянно грозила ему изменить. Он говорил о честности и достоинстве короля в эти трудные дни, но при этом неустанно подчеркивал незыблемую важность самой Короны. И именно эту мысль он подкрепил, с несомненным расчетом на эффект, зачитав слова Эдуарда о Берти, буквально говоря: «Между Герцогом Йоркским и Королем всегда царили наилучшие братские отношения, и Король твердо верит, что Герцог заслужит и обретет поддержку всей Империи»[824].
Возможно, как и подозревал Монктон, Болдуин умышленно опустил упоминание о записке Эдуарда касательно Уоллис, дабы не бередить раны и не напоминать палате о женщине, на которую многие возлагали вину. Не исключено, впрочем, что он просто забыл о ней или не смог найти нужный документ среди своих бумаг. Но ему удалось вплести упоминание о виновнице отречения в свою речь таким образом, что это одновременно и подтверждало ее существование, и служило дальнейшему восхвалению короля. Он произнес: «Король поведал нам, что не может нести это почти невыносимое бремя Королевства без спутницы жизни, и мы осознаем, что кризис, если позволено будет так выразиться, разразился именно сейчас, а не позже, благодаря той самой искренности натуры Его Величества, что составляет одну из его многих располагающих черт». Этот искусный риторический ход, содержавший скрытую критику Эдуарда, был столь тонок, что казался почти незаметным, но не ускользнул от многих в аудитории.
Эта тема нашла продолжение в описании Болдуином его аудиенции у короля 16 ноября. Он представил себя сострадательным и рассудительным представителем народа, доносящим до упрямого монарха мысль, что тот лишен свободы своих подданных и что «при выборе Королевы голос народа должен быть услышан». Однако он также сделал акцент на своих личных отношениях с Эдуардом, говоря о «дружбе и привязанности, мужской дружбе», и увенчал это ярким пассажем: «При расставании [эта дружба], как мы оба ощутили… связала нас еще крепче, чем прежде, и останется с нами на всю жизнь». Пусть это и было неправдой, и Болдуин, без сомнения, понимал это, его слова прозвучали с такой эмоциональной силой, что произвели должное впечатление на палату.
Атмосфера в палате была и без того накалена до предела, поэтому цитирование нескольких строк из «Гамлета», к которому Болдуин прибег по подсказке Саймона, прозвучало особенно драматично:
Великие в желаниях не властны;
Он в подданстве у своего рожденья;
Он сам себе не режет свой кусок,
Как прочие; от выбора его
Зависят жизнь и здравье всей державы[825].
Саймон, Болдуин и, по всей видимости, немалое число присутствующих не
