Изгой. Пан Станислав - Максим Мацель
Интересно, есть ли связь между вчерашним ограблением и убийством посланника, которое этот урядник расследовал? Пока неясно. Мало ли кто кому башку с плеч сносит. В любом случае первым делом депешу начальству надо отправить. А завтра спокойно заняться делом. Начать с разбора бумаг. Он надеялся, что поляки справятся со своей задачей к утру. Репнин давно привык знакомиться с обстоятельствами дела из опросных листов и рапортов, и только после беседовать с участниками и свидетелями событий. Так он был уверен, что не пропустит ни одной сколько-нибудь значимой мелочи. А вот любые расхождения в бумагах и словах обнаружит, если таковые будут иметься.
В кабинет снова вошел Волгин.
– Прикажете начать переносить вниз бумаги, Ваше Высокоблагородие?
– Начинай, голубчик. После сходишь к евреям. Купишь водки и чего перекусить. Так, чтобы и на поляков хватило. Смотри, Волгин, головой мне за них отвечаешь! Ты по-польски понимаешь?
– Самую малость, господин советник. Пока на галерах лямку тянули, от Станислава чуток перенял.
– Ежели они меж собой по-польски говорить будут, слушай внимательно. А как что интересное услышишь, мне говори незамедлительно. Водки уряднику не смей давать! Охоч он до нее, на роже у него написано.
– Слушаюсь, господин советник. Разрешите идти?
– Погоди, Волгин. Скажи-ка мне, братец, а что твой Станислав, хорошо ли воевал?
– Право слово, хорошо, господин советник. Что и говорить – польский улан. Как наш сотник про них сказывал: «чертовы пикинёры». Пиками только наши казачки да их уланы воевать умеют. Так они, ироды поганые, хвосты на свои пики цепляют. А как в атаку лавой прут, иной раз душа в пятки уходит – такой вой от хвостов этих, просто жуть. А Станислав при осаде Хотина знатно отличился, когда мы разом с австрияками эту крепость обложили, ну и садили по басурманам день и ночь изо всех стволов. На четвертый месяц осады не стерпели османы. Кто-то из канониров им склады со жратвой ядром разнес. Вот и кинулись турки из города наших пушкарей резать. Кабы не Станислав со своими уланами, не пойми, чем тогда бы всё обернулось. Его сами басурмане «кара-огланом» прозвали – «черный улан» по-ихнему. Он и на саблях почище любого мадьяра рубится. Сказывал, в его отряде много татар служило, а они в этом деле кой-чего кумекают. Видать, здорово его натаскали.
– Тебе-то почем знать? Ты же с ним рядом не воевал.
– Так за три-то годка мы друг дружке про всё свое житье успели поведать. На каторге только и радости, что про жисть побалакать.
– И ты всему поверил?
– Станислав врать не будет. Не такой он человек, Ваше Высокоблагородие. Там, куда мы угодили, всё нутро сразу видать. Не скроешь.
– Что же он пленить себя дал, коли так хорош?
– Уж не знаю, что там за история у него вышла. Один на сотню башибузук[30] кинулся. Солдатика спасал. Нашего, русского. Солдатика того басурмане истязали и казнить готовились. А что ему за забота была до того служивого – молчит, не кажет. Только глаза воротит и шипит, как змей. Я уж и пытать его про то перестал. Может, смерти искал. Такое случается иной раз.
– Ишь ты! Один на сотню! Дурак он, твой пан Станислав! Что еще про него скажешь?
– Больше и нечего. Человек как человек. Вы и сами, Ваше Высокоблагородие, видели. Хотя… чудной он. Иной раз не разберешь, что у него на сердце творится. Нас, как с галер к своим в лагерь привели, он за турчанку одну заступился. Ее наш капрал снасильничать хотел. Даром, что только от весла оторвали – худой, как смерть, – а так отходил голыми руками бугаину, что все солдатики диву давались. А другой раз было дело, пока мы еще вместе до донских степей топали, басурманин один на дороге дочурку свою солдатне продавал попользовать. И так нам всем ту малыху жалко было! Уж как только этого папашу мы не кляли, аж сердце кровью обливалось. Удушить хотели подлюку, да дитя бы сироткой осталось. А Станислав – хоть бы что. Мимо прошел и бровью не повел. Нету, сказал, в ней чести, в этой девахе. Потому и не помог. Чудно́! Как он это разобрал? Вот и думай после: один раз готов последнюю рубаху отдать, а иным часом не трогает его людское горе. Хотя, на мой розум, какая-то у него история в прошлом с бабой вышла. Я в этом малость разбираюсь. Меня бабы любят. Он девок боится. Особливо как красивую увидит, сразу глаза в землю и тушуется.
– Ладно, Волгин. Иди. После договорим. Притомился я.
7
Стасу и Анжею отвели просторное помещение в центре подвала. Под высоким сводчатым потолком находились два широких окна с железными решетками. По словам урядника, раньше здесь располагалась охрана и оружейная. На дворе стояла глубокая ночь. Несколько свечей ярко освещали оказавшуюся довольно уютной комнату. Сообразив, что в этом временном пристанище они могут задержаться надолго, Шот первым делом навел чистоту, подрядив в помощь казаков. За долгие годы холостяцкой жизни обыкновение держать свое жилище в порядке крепко вошло у него привычку. Сейчас оба были погружены в работу с документами.
– Ну цо, написал? – Анжей оторвался от кипы бумаг и глянул на Стаса.
Тот старательно продолжал выводить изящным почерком ровные строки на листе бумаги. Анжей вернулся к своему занятию – сортировке архива.
– Закончил, – отозвался Стас.
– Читай, цо вышло.
Стас неспеша прочел вслух опросный лист, где подробно описывал события, произошедшие с ним накануне в лесу. Анжей слушал с довольным видом, наслаждаясь прекрасным слогом и четким изложением мысли молодым шляхтичем.
– Как ниц боле не добавишь, ставь подпись.
– Дикость какая, – сонным голосом отозвался пристроившийся в углу Роман. Он потягивал крепкую донскую махорку и решил от скуки вклиниться в разговор. – Первый раз такое слышу, чтобы голову разбойнички с собой снесли. На кой черт она им сдалась? Лишняя обуза, да и только. Вот ты, Станислав, говоришь, что кучеру ее уже после смерти оттяпали. Тоже задачка не из легких. Это ж надо попотеть
