Изгой. Пан Станислав - Максим Мацель
– Что еще скажешь? – спросил поручика Репнин.
– Больше ничего. У меня приказ только вам доставить. Остальное в рапорте господина капитана. – Он протянул Репнину пакет.
– А что похитили? – уточнил советник.
– Жалованье в полк везли. Все деньги подчистую пропали, а почта на месте.
– Ладно, братец. Задержанного оставляй и можешь быть свободен. И кликни кого из моих казачков сюда.
Поручик удалился. Репнин перевел взгляд на Стаса. «Ну и пугало! – подумалось советнику. – Ему самое место в богадельне среди калик и юродивых. Ладно. Послушаю, что он напоет». Репнин заметил желание задержанного выговориться и решил ему не мешать, а поначалу узнать про того побольше. После уж и к деталям самого убийства можно подойти.
– Ты что за птица? Кто таков? – обратился он к Стасу.
Стас попытался сообразить, как себя вести и что ответить этому властному на вид чиновнику с цепким взглядом. Решил не юлить. Лучше сказать правду. Такой сразу обман почует. Стас привстал со стула.
– Станислав Булат. По батюшке Богуславович. Кадет польского уланского полка Императорско-королевской армии его величества Франца Второго Иосифа Карла. Возвратился из турецкого плена. Вызволен с галер во время славной победы адмирала Ушакова в Калиакриях.
– Поляк, стало быть. А служил у австрияков. В последней войне с турками Австрия с нами заодно была. Выходит, союзники мы, пан Станислав. Где так чисто по-русски говорить выучился?
– Так из литви́н[21] я, Ваше Высокоблагородие! Русский мне родной язык.
– Шляхтич?
– Так точно, Ваше Высокобла…
– Будет уже чинами кидаться! Обращайся ко мне «Михайло Иванович». Да перестань тянуться, как новобранец. Того и гляди, зенки повыскакивают. Садись. Ты мне не подчиненный. Бумаги есть у тебя какие, Станислав Богуславович?
– Есть, Михайло Иванович. – Стас кивнул на рапорт поручика, откуда Репнин выудил его подорожную.
– Ну и куда ты, пан Станислав, путь держал?
– В Минское воеводство.
– В Минское воеводство? За каким делом?
Репнин слушал историю Стаса внимательно, покусывая губы. Ему нравился этот молодой шляхтич. Его убогий вид после стольких лишений никак не вязался с грамотной речью и живой искрой в глазах. Да и страха юноша перед ним не испытывает, хоть внешне и ведет себя покорно. В его «высокоблагородии» не больше чести, чем в той кобыле. Вроде как по краю ходит, а меру знает. Репнин невольно подумал, что не отказался бы от такого помощника. Приезжие российские чинуши были в большинстве своем тупы и ленивы, а местная шляхта держалась особняком.
– Кому ж ты служить собираешься, пан Станислав?
– Богу и отечеству!
– Что Богу, то хорошо! А с отечеством как быть? Минское воеводство не сегодня-завтра к России отойдет. Минской губернией станет. Придется в трехмесячный срок присягу нашей императрице дать, а кто не желает, подлежит высылке. Что смолк? А коли дядька тебя не примет, куда подашься? Заедешь на двор да поворотишь оглобли несолоно хлебавши? Может, он помер давно? Может, и имения уж нет? Под Минском вроде как больших сражений не было, но всё ж таки… На военную службу пойдешь?
– Нет, Михайло Иванович! Навоевался. Сыт войной. И у дядьки на шее сидеть не хочу. Хозяин из меня никудышный, так что толку от моих потуг в имении немного будет. Не по мне богатства копить или власть пользовать. Буду гражданской службы искать.
– Да ты, братец, филезоф! Только одной философии для твоих планов маловато будет. Бумаги у тебя выправлены на Австрию. Доказать свое происхождение из Минского повета ты можешь, коли дядька бумагу напишет. Да у местного старосты заверит. А как не напишет? Он, поди, уж и не вспомнит тебя. Ты сейчас больше на лешего или на голодранца похож. Как убедишь его, что ты это? Ты и сам его скорее не узнаешь. Тебе тогда всего пять годков было. Ну а пока с этим крючкотворством возиться будешь, как вор от каждого разъезда побегаешь. Только от всех не убежишь. Сцапают тебя, голубчика. Как пить дать сцапают. Правды при военной власти ты не сыщешь.
– В Австрию я не пойду!
– Ай да ухарь! Тебе еще отсюда живым выйти надо. Иль ты позабыл, по какому делу тебя ко мне привели?
– Не убивал я никого, Михайло Иванович!
– Что ж ты, братец, хочешь? Чтобы я так просто без дознания тебя на волю отпустил? У вас в Польше так правосудие вершится? Может, еще словом шляхтича поклянешься? – усмехнулся Репнин.
В этот момент дверь отворилась, и в кабинет вошел Волгин, ведя следом еще одного оборванца.
– Звали, господин советник? А я вам того поляка из подвала доставил. – Роман мельком взглянул на Стаса и замер. – Станислав! Ты ли? – выдавил опешивший казак.
5
– Роман! Ма́тка Бо́ска![22] Роман!
Казак сделал несколько шагов навстречу Стасу и крепко обнял такого же оторопевшего друга.
– Станислав! Сукин ты сын! Вот так встреча!
– Тише ты, медведь, – чуть не задыхаясь, прохрипел Стас. – Не видишь, что ли? Мешок с костями обнимаешь.
– Ну ты и бродяга, Станислав! А говорил, ясновельможный пан! – Казак засмеялся. – Как же ты здесь очутился? Неужто до сих пор домой топаешь?
– Как видишь, Роман. Всё еще топаю.
– Ах, Станислав, Станислав! Дорогой мой человече. Я ведь тебя искать собирался. Меня в Минскую губернию служить отправили. Я и надеялся, что тебя повстречаю. А вот как судьба кости-то кинула. А ты чего связан-то?
Казак только сейчас обратил внимание на путы на руках Стаса и недоуменно уставился на Репнина.
– Наворковались, гуси-лебеди? – проговорил Репнин. – Ты что, Волгин, знаешь его?
– Ваше Высокоблагородие! Это ж Станислав! Я с ним на каторге за одним веслом три года промытарился. Да он мне жизнь спас, когда меня в первый день надсмотрщик бичом почем зря исполосовал. Почитай, неделю я тогда шевельнуться не мог. Вот Станислав с Юсупом и гребли за меня. Кабы не они, кинули б меня турки в море, и поминай как звали. Ну, да страшен сон, а милостив Бог. Хоша один басурманской веры, а другой польской, все мы одни божьи твари. Как в беде оказались, никому и дела не было, с какого боку ты на себя крест кладешь или сколько раз на дни головой пол колотишь – своему еллаху поклоны бьешь.
– Вот что, Волгин, – прервал казака Репнин, – выдь-ка пока за дверь. Я с тобой после побеседую. Поляка своего оставь.
– Ваше Высоко…
– Молчать! Выполняй приказ! – повысил голос Репнин.
– Слушаюсь! – И казак вышел.
– А ты присядь, Станислав. Поможешь мне этого поляка опросить, если я его понять не смогу.
Репнин повернулся ко второму пленнику
