Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
Невозмутимость Эдуарда оставалась непоколебимой, невзирая ни на что. Вечером 9 декабря он, обратившись к измотанному Монктону, сказал: «Мне нужно переговорить с вами всего пару минут» – и Пикок сухо констатировал: «Лишь на следующий день стало известно, что эти “пара минут” вылились в трехчасовую беседу, далеко за полночь»[784]. Его забавляла конституционная аномалия, в силу которой он, как действующий монарх, был обязан дать Королевское согласие на собственный Акт об отречении – беспрецедентный казус, в возможность которого ранее никто не мог поверить. Пока он гонял Монктона с поручениями между Фортом и Даунинг-стрит и тот вынужден был пробираться сквозь густой туман («Я беспокоился, как бы он не задержался в дороге и не заставил ждать Кабинет»[785], – писал Эдуард), его внешнее спокойствие нарушил лишь последний, наводящий на тревожные мысли, разговор. Ему предстояло еще раз увидеться с матерью.
Берти оставался в постоянном контакте с королевой Марией, находясь рядом с ней почти ежедневно на протяжении всего кризиса. Ее эмоциональное состояние все это время оставалось неустойчивым. Как отметил Хардинг, с едва скрываемым злорадством: «Королева Мария не раз призывала меня к себе после встреч с королем Эдуардом, в великой скорби, ибо слова и манеры последнего были совершенно чужды сыновней почтительности, особенно по отношению к матери, еще не оправившейся от тяжкой утраты. Когда королева Мария говорила о долге монарха перед народом, противопоставляя его личным прихотям, король Эдуард неизменно твердил одно и то же: «Единственное, что имеет значение, – это наше счастье»… Подобное отношение потрясло ее до глубины души, [и] короля Эдуарда едва удалось уговорить проститься с матерью перед отъездом… [Его] обхождение с собственной матерью стало еще одним доказательством если не безумия, то, по крайней мере, временного помутнения рассудка. И это – единственная снисходительная интерпретация, которую можно себе позволить»[786].
10 декабря верный Берти устроил Эдуарду встречу с его многострадальной матерью в Ройал-Лодж, его доме в Большом Виндзорском парке, а затем встретился с ней и Монктоном в Мальборо-хаус. Все трое пришли к единому мнению: раз уж решение об отречении бесповоротно, следует покончить с этим как можно скорее. Болдуин высказал пожелание, чтобы все было завершено к концу недели, а Саймон взял на себя распространение известия об отречении по всей Британской империи. Монктон не мог скрыть своего восхищения: «Я повидал немало штабных офицеров, но столь умелого еще не встречал»[787]. Тем не менее общая атмосфера была пронизана глубокой печалью, которую королева-мать выразила с присущим ей лаконизмом, произнеся лишь: «Отказаться от всего… ради этого»[788].
В три часа дня она приняла Эдуарда в Ройал-Лодж. Они провели вместе «некоторое время», как отметил Берти. Король тщетно пытался представить себя и свои поступки в выгодном свете, особенно в том, что касалось его отношений с Болдуином, но королева не дала ему ни малейшего повода усомниться в своем неодобрении и подчеркнула, что по-прежнему не может постичь обстоятельств, приведших его к отречению. Позднее Эдуард утверждал: «Ее материнское сердце сочувствовало сыну, оказавшемуся под таким давлением, и она будто бы с нежностью обронила: “Но для меня тяжелее всего мысль, что я так долго не смогу тебя видеть”»[789], однако это более походит на романтическую выдумку, тем более что Эдуард, раздосадованный и озлобленный, по словам очевидцев, «метал громы и молнии, бушевал и кричал, словно одержимый»[790]. Более точное представление об этой встрече, как и о других подобных, дает письмо Марии, отправленное ему 5 июля 1938 года, после его просьбы «откровенно поведать о ее истинных чувствах к нему и сложившейся ситуации». В нем она писала: «Ты помнишь, как глубоко я была несчастна, когда ты сообщил мне о своем намерении жениться и отречься от престола, и как я умоляла тебя не делать этого ради нас и ради страны. Ты, казалось, был глух ко всему… и не желал внимать ничьим советам. Не думаю, что ты когда-либо осознавал, какой шок твое решение вызвало в нашей семье и во всей нации»[791]. О материнском благословении, которого так ждал Эдуард, не могло быть и речи.
До конца дня короля не оставляли в покое. Берти вновь пытался достучаться до брата, но к своему глубочайшему разочарованию понял, что «ничто из сказанного не поколеблет его решения… Его выбор был сделан». Осознавая паранойю Эдуарда («[он] был крайне подозрителен еще до нашей беседы»), Берти доверился Монктону по дороге в Лондон, направляясь к матери, вернувшейся в Мальборо-хаус. В этих непростых обстоятельствах меж ними возникла дружба, превосходящая обычные рамки отношений принца и придворного. Оба, умные и прагматичные, искали выход из сгустившегося, в прямом и переносном смысле, тумана; дружба, что станет жизненно важной, когда Берти сам взойдет на трон.
Но этот благородный и робкий принц медленно надламывался под бременем событий. У него не было ни малейшего желания становиться королем, и его супруга, обеспокоенная его состоянием, писала Эдуарду: «Если бы ты только понял, как тяжело ему в последнее время… Я знаю, что он любит тебя больше всех… Я просто боюсь за него»[792]. По собственному признанию Берти, вернувшись в Мальборо-хаус, «я пошел к королеве Марии и, рассказав ей обо всем, разрыдался, как ребенок». Королева же в своем дневнике с поразительной осмотрительностью отметила: «Берти вернулся из Форта Бельведер глубокой ночью, и мистер Уолтер Монктон вручил ему и мне документ, подготовленный для отречения Дэвида от престола Империи, ибо он намерен жениться на миссис Симпсон!!!!! Вся эта
