Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
Раздраженный тем, что его оторвали от охоты в Сандрингеме, король сперва потребовал, чтобы Болдуин сам явился в Норфолк, но Хардинг предостерег его, что это может вызвать «нежелательные пересуды». Так, скрепя сердце, Эдуард вернулся в Форт-Бельведер, где и состоялась встреча с Болдуином в 10 утра 20 октября. Первая из восьми встреч, что ждали их в последние месяцы 1936 года, она задала тон будущим, все более напряженным, переговорам.
Эти два человека являли собой столь разительный контраст, что казалось, будто они принадлежат к разным историческим эпохам. Болдуин, укоренившийся в политике состоятельный промышленник, прошедший десятилетия государственной службы, впервые вошедший в парламент еще в 1908 году и дважды возглавлявший правительство при Георге V. Человек мягкий, отечески-снисходительный, снискавший прозвище «Честный Стэн», верный традициям «Единой нации» Консервативной партии. Зиглер писал о нем как о «безусловно честном, порядочном, недалеком, лишенном воображения человеке – и, в конечном счете, благом для страны»[377]. Добросовестный и справедливый, он тем не менее нажил себе непримиримых врагов в лице Бивербрука и лорда Ротермира, владельца Daily Mail (и отца Эсмонда Хармсворта), чьи издания он некогда, в 1930 году, обличил, назвав их «не газетами в привычном понимании… [а] лишь орудиями пропаганды, потворствующими изменчивым политическим ветрам, личным амбициям, минутным прихотям, симпатиям и антипатиям двух человек». В одной сокрушительной строке, вышедшей из-под пера его двоюродного брата Редьярда Киплинга, он заклеймил их владельцев, выведя их девиз: «власть без ответственности, прерогатива продажной женщины во все времена». Эта обида не была забыта.
Пока что беседа между монархом и его премьер-министром протекала в тонах внешней благожелательности. Эдуард вспоминал, что гость был «приветлив, непринужден и словоохотлив» и что «вполне мог сойти за соседа, заглянувшего обсудить спор о границах владений»[378]. Это было тщательно выверенное лицедейство. Как писал Уилсон, Болдуин полагал, что более всего преуспеет, если будет говорить «как друг [Эдуарда], уверенный, что король доверяет его дружбе и его суждениям»[379]. Нервничая, Болдуин попросил виски, к явному изумлению Эдуарда, обронившего: «Я никогда не пью раньше 7 вечера»[380], – и лишь затем они неохотно перешли к неотложному делу, что свело их вместе в тот день.
Их воспоминания о той беседе разошлись. Эдуард, не скрывая презрения, вспоминал, как Болдуин предстал перед ним «не столько великодушным премьер-министром, стремящимся помочь монарху в личной драме почти непостижимой сложности, сколько… политическим Прокрустом, вознамерившимся втиснуть свою царственную жертву в жесткое ложе условностей»[381][382]. Болдуин же, впоследствии представляя Палате общин свой отчет об этой встрече, всячески подчеркивал, сколь глубока его любовь к Эдуарду – и как к правителю, и как к человеку, и, признавая, что тот, вероятно, «сочтет его викторианцем» из-за старомодных взглядов, обратился к королю: «Мне кажется, я понимаю, чем дышит наш народ… [они ожидают] более высоких нравственных ориентиров от своего Короля. Люди говорят о вас и об этой американке, миссис Симпсон. Я получил немало неприятных писем от людей, которые уважали вашего отца, но кому претит ваше нынешнее поведение»[383].
Их беседа длилась около часа, причем львиную долю времени говорил премьер-министр. Он настойчиво твердил, что «возникнет опасность раскола общества в том вопросе, где раскола быть не должно» и что «опасность эта многократно возрастет с началом бракоразводного процесса миссис Симпсон»[384]. Король внимал ему, искусно играя роль очарованного собеседника, снисходительно слушая речи премьера, изображая легкую скуку, пока, наконец, до него не дошло, что подлинная цель Болдуина – убедить его склонить Уоллис к отзыву прошения о разводе.
Болдуин отнюдь не был простаком. Уловив отстраненность монарха, он намеренно прибег к одной из излюбленных фраз самого Эдуарда: «Сомневаюсь, что вам и впредь удастся так поступать и остаться безнаказанным», чем, по собственному признанию, немало потряс своего венценосного собеседника. Когда король, не скрывая возмущения, вопросил: «Что значит – не остаться безнаказанным?», Болдуин ответил: «Посмею утверждать, я знаю свой народ. Они многое готовы стерпеть в частной жизни, но не потерпят подобного в жизни особы публичной, и известие о визите миссис Симпсон в Балморал, просочившееся в Придворную хронику, вызвало в них волну негодования»[385].
В ответ Эдуард заявил, что Уоллис – лишь его друг и он не намерен ее прятать и проводить через черный ход, ибо не видит ничего постыдного в их отношениях. Эти слова разительно контрастировали с его же восторженными признаниями в адрес возлюбленной: «Она была столь прекрасна, что, кажется… ее лик мог бы озарить юного рыцаря, узревшего Святой Грааль»[386], и «Она – единственная женщина в мире; я не могу без нее жить»[387]. Тем не менее он спросил премьер-министра, разве он не исполняет свой долг – свои тяжкие, изнурительные государственные обязанности – с должным королевским достоинством?
Болдуин, видя, как ускользает от него король, перешел к отчаянной прямоте, заявив, что ситуация необратима, молчать пресса больше не сможет, и слухи вот-вот станут общественным мнением. И, отбросив церемонии, он «почти в лоб» спросил: «Неужели нельзя отложить этот развод?»[388]. Эдуард, скрывая ярость за маской вежливости, ответил: «Я не имею права вмешиваться в частную жизнь. Недопустимо, чтобы я пытался влиять на миссис Симпсон лишь потому, что ей было суждено подружиться с королем»[389]. Это была ложь, и Болдуин это понимал. Болдуин осознал: компромисс невозможен, завершил беседу, в последней попытке призвав Эдуарда уговорить Уоллис уехать хотя бы на полгода, на что король лишь отмолчался. Впоследствии, вспоминая эту встречу, Эдуард недоумевал: почему Болдуин так и не задал ему главного вопроса – о его планах жениться на Уоллис после развода.
Двое мужчин расстались, обменявшись ничего не значащими фразами о тонкостях пересадки цветочных бордюров, но семена взаимопонимания так и не проросли в этой бесплодной почве. Поначалу Болдуин питал смутную надежду, что его завуалированные предостережения все же произвели какое-то впечатление, но вскоре Уилсон донес до него печальную весть: Эдуард, в кругу приближенных, представил дело так, будто беседа прошла в атмосфере полного взаимопонимания, «и премьер-министр не только не пытался противиться желаниям короля, но и проявил самое искреннее сочувствие к его личным затруднениям»[390]. Неудивительно, что Уилсон был «не на шутку обеспокоен» услышанным из уст короля, ибо «это в корне противоречило тому, что, по словам премьер-министра, он говорил королю»[391]. Эдуард одержал тактическую победу в этом первом раунде. Как он сам писал впоследствии, «вставая на прощание, [Болдуин] обронил нечто о том, как рад, что лед тронулся… Едва не вырвалось у меня в ответ, что,
