Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
Первого октября король и миссис Симпсон разъехались, правда, ненадолго. Приехав в Лондон – конечно, на королевском поезде, – Уоллис отправилась в шикарный номер в отеле Claridge’s, ждать, пока ей доделают дом в Риджентс-парке, как она хочет. А король, хоть и не особо хотел, но все-таки переехал в Букингемский дворец – впервые за все время своего правления. Королева Мария как раз до этого перевезла все свои вещи в Мальборо-хаус, так что после короткого обеда по протоколу Эдуард остался один в этом дворце, который терпеть не мог.
Невозможно не посочувствовать королю, обреченному уныло бродить по дворцу, который он помнил по несчастному детству и чьим хранителем стал. Позже он писал: «Я въехал в это огромное здание без малейшего удовольствия; затхлый запах прошлого, преследовавший меня с детства, вновь встретил меня, как только я переступил порог Королевской двери»[356]. Он обосновался в Бельгийских апартаментах первого этажа – покоях, традиционно предназначенных для высоких гостей и носящих имя Леопольда I, короля Бельгии и дяди королевы Виктории. И, осознавая величие этого огромного института, частью которого он стал, Эдуард признавался: «У меня было предчувствие, что я здесь ненадолго». Подавленный мыслью о тщетности любых перемен по своему вкусу – «Дворцы, как и музеи, не терпят вмешательства», – он писал: «Я так и не смог ощутить себя своим в этих стенах. Я чувствовал себя потерянным в его царственном великолепии»[357].
Тем временем в Америке ажиотаж вокруг Уоллис, вызванный снимками с «Налин», не утихал. Авторитетная New York Times, считавшаяся бастионом современной журналистики, имела репутацию издания, печатавшего «все новости, достойные печати». Вот и сейчас, 4 октября, они опубликовали тщательно выверенную колонку. В ней описывались «весьма дружеские отношения короля с мистером и миссис Симпсон» и искусно использовались уклончивые эвфемизмы, отмечавшие, что Уоллис, «остроумная и блестящая собеседница», разделяет многие интересы короля, что они «искусные танцоры танго» и ценители «горячего джаза». Газета лукаво намекала на ее присутствие в Форт-Бельведер по выходным, описывая их общее увлечение садоводством, и заявляла, что «все, кто хорошо его знал в бытность принцом Уэльским, не должны удивляться желанию короля, уже в новом статусе, окружить себя людьми демократического толка»[358].
А вот изданиям New York Woman и World-Telegram подобная чопорность была несвойственна. Под заголовками вроде «Янки при дворе короля Эдуарда» они печатали сплетни: королеве Марии не нравится Уоллис, а Эдуард осыпает ее драгоценностями на 200 000 фунтов стерлингов. Нашли даже первую жену Симпсона – она высказалась на радость журналистам, заявив, что «у нынешней миссис Симпсон есть все “необходимое”, чтобы увести мужчину»[359]. Подобные сенсации принесли финансовый успех, особенно выпуск New York Woman от 8 октября, чей тираж достиг ста тысяч.
Газетная шумиха подняла бурю негодования среди эмигрантов, и New York Times захлестнули письма протеста. В одном пространном послании, подписанном Г. В. Джонсоном из Нью-Джерси, сквозила обида: «Деяния короля, как сообщается в американской прессе, в мгновение ока превратили Великобританию, в глазах рядового американца, из чопорного и достойного королевства в балаган – балканскую музыкальную комедию под разудалые ритмы джаза!» Отметив, что король, «безнадежный тип и безответственный поклонник джаза и коктейлей», предстает «жалким и растерянным любовником, целиком и полностью порабощенным миссис Симпсон», Джонсон с горечью заключал: «Истинная трагедия и серьезность этого скандала – не в том, что говорят о короле в частном порядке, а в том, как эти истории отзываются на международном положении нашей страны».
В емком резюме ситуации он отметил: «Георг V был бесценным достоянием для британского престижа за рубежом; Эдуард VIII же, увы, оказался непомерным бременем», – и далее заключил: «Ничто не принесло бы мне большей радости, чем весть об отречении Эдуарда VIII в пользу наследника, готового, уверен, продолжить славные традиции отца… [И это должно произойти] до того, как общественное негодование достигнет той критической точки, когда под угрозой окажется сам институт монархии»[360].
Интерес, впрочем, не ограничивался одной лишь Америкой. Николсон 6 октября отметил в своем дневнике вечер в обществе Сибил Коулфакс и других, где обсуждалась и поездка в Балморал. Общим мнением было, что это было ошибкой (мол, «разгорается нешуточный скандал»), а Сибил заметила: «До июля минувшего года не было и намека на неосторожность… Уоллис, казалось, вполне осознавала ответственность своего положения. Но после “Налин” все стало куда более необдуманно». Многие сетовали на показную роскошь Уоллис («новый дом в Риджентс-парке»), а Робин Моэм даже пророчески изрек: «Вся эта история действительно серьезна и потрясет сами устои монархии». Николсон, со своей стороны, признался, что опечален, «ведь Уоллис Симпсон мне весьма симпатична, и почему бы ей не предаться роману с белоглазым негром, если то – ее вольное желание?»[361]. Тем не менее понимая, что приближенные короля не желают вмешиваться, Николсон констатировал: «назревает глухое недовольство, которое вскоре может излиться в открытое возмущение»[362].
Краткое воссоединение Уоллис и Эдуарда на выходных 9 октября, отмеченное совместным посещением Форта, сменилось ее отъездом в куда менее фешенебельное место – маленький городок Феликстоу на побережье Саффолка, где ей наспех подыскали временное жилье. Контраст с лучшими отелями Европы и блеском Балморала был болезненным. «Нет ничего унылей, чем приморский городок не в сезон»[363], – писала она. Слушание дела о ее разводе с Эрнестом назначили на 27 октября в Ипсвиче, на выездной сессии суда, мотивируя выбор как удобством – лондонские суды были перегружены до конца 1937 года, – так и стремлением избежать столичной газетной лихорадки. За век до этого Эдуард, возможно, и преуспел бы в своей уловке, но эра автомобилей и поездов уравняла Ипсвич по доступности для Флит-стрит с Канцлерским судом. Уоллис представляли Теодор Годдард и один из самых известных и эпатажных барристеров Англии, Норман Биркетт. Как писал
