Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман

Развод виделся королю и Уоллис совершенно по-разному. Для него это было лишь очередной формальностью, которую нужно уладить. Он торопил события, желая обвенчаться до назначенной даты коронации, 12 мая 1937 года, полагая, что по истечении положенных законом шести месяцев, к исходу апреля следующего года, цель будет достигнута. Для нее же развод был предвестием беды, ощущением, что последняя надежда на частную жизнь уйдет в прошлое. 14 октября из Феликстоу, все еще на фирменной бумаге отеля Claridge’s, она писала Эдуарду, умоляя о пощаде. «Это уже выходит за рамки наших ожиданий», – заметила она, предрекая: «[развод] подорвет твою популярность». Рассказала о кинотеатре, где гимн «Боже, храни Короля» был встречен едкой репликой: «И миссис Симпсон!» И вновь – отчаянный вопрос: «Не лучше ли мне просто тихонько исчезнуть?», и горестное признание: «Я как зверь в клетке… Вместе мы, быть может, и сильны против злобы мира, – но врозь я eanum[365] и боюсь за тебя»[366]. Она также понимала, что без телохранителей и бдительной полиции, следящей за каждым ее шагом, она гораздо более уязвима, чем Эдуард, и закончила письмо мрачным замечанием: «В мою машину могут и кирпич бросить»[367].

И Уоллис, и Эдуард отдавали себе отчет в капризной природе общественного мнения. Толпы, еще пару месяцев назад ликовавшие в Европе, приветствовавшие каждый их выход и оглашавшие воздух криками «Vive l’amour!»[368], мало чем отличались от собственных подданных короля. Толпа благосклонна и даже щедра на симпатии, пока настроена благодушно, но стоит ей ополчиться на монарха и его возлюбленную, никакие телохранители в мире не спасут их от народного гнева. Именно пресса тех дней держала в руках бразды общественного мнения, разжигая то волну всеобщего одобрения, то пожар яростного осуждения, и всемогущие магнаты, владевшие газетами, могли направлять народные массы – куда вернее любого политика или церковного проповедника – то к сердечным овациям, то к столь же исступленным крикам ненависти, лишь несколькими броскими фразами на первой полосе.

Поэтому, вместо того чтобы задуматься об отмене развода или хотя бы о паузе, король принял все меры, чтобы развод получил поменьше огласки. 16 октября, на следующий день после письма Уоллис, он принял Бивербрука в Букингемском дворце, отбросив в сторону привычный придворный этикет. Еще 13 октября он лично позвонил газетному магнату, ища совета, и на вопрос Бивербрука, когда ему будет удобно, буквально ответил: «назначайте любое время», что, по словам последнего, «не оставляло сомнений в крайней заинтересованности короля во встрече»[369]. Зиглер отмечает: «Единственным человеком, к кому Эдуард прислушивался, был Бивербрук – если бы он сказал королю: “Вы совершаете роковую ошибку, вам необходимо остановиться и все обдумать”, это могло бы дойти до его сознания. Возможно, совет и не был бы принят, но он был бы, по крайней мере, услышан»[370].

Отложив визит на пару дней под благовидным предлогом зубной боли – что, впрочем, выглядело неправдоподобно после его встречи с Эрнестом Симпсоном 15 октября, – Бивербрук предстал перед Эдуардом, который, сохраняя видимое хладнокровие, настойчиво требовал от него обеспечить полное замалчивание в прессе темы развода Уоллис как до, так и после его оформления. Как впоследствии писал сам король, его единственной целью было «защитить Уоллис от скандальной газетной шумихи»[371], и Бивербрук, после некоторого раздумья, согласился, обеспечив, в тандеме с Эсмондом Хармсвортом, близким другом Эдуарда и председателем Ассоциации владельцев газет, на удивление единодушное и показательное молчание британской прессы вокруг предстоящего развода[372]. Однако о своем истинном замысле – жениться на Уоллис и тем самым спровоцировать конституционный кризис – Эдуард не обмолвился Бивербруку, как и кому бы то ни было еще.

Человеком, кто по долгу службы просто обязан был знать о подобных намерениях, был Стэнли Болдуин, вернувшийся к парламентским делам в середине октября после двухмесячного отпуска, взятого по окончании летней сессии. Его ближайший помощник – или «серый кардинал», как шептали за спиной недоброжелатели, – сэр Хорас Уилсон, о чьей власти ходили слухи, будто она «превосходит полномочия любого члена Кабинета министров», засвидетельствовал: «Летом 1936 года премьер-министр все явственнее тревожился об отношениях короля с миссис Симпсон», хотя, не имея в руках неопровержимых доказательств предосудительной связи, Болдуин мог лишь возлагать надежды на то, что «вековые инстинкты королевской крови возобладают в душе монарха… [и] что единственным верным путем для него станет стремление соответствовать образу Короля, которого народ этой страны ожидает видеть на троне»[373].

Несмотря на то что привязанность Эдуарда к Уоллис делала подобный поворот событий все менее вероятным, Болдуин был всецело поглощен делами государственной важности – началом Испанской Гражданской войны и сохраняющейся напряженностью в отношениях с Германией. Эти обстоятельства, вкупе с ухудшающимся самочувствием и естественным тактом, не позволявшим ему чрезмерно вмешиваться в личную жизнь монарха, привели к тому, что королевский роман казался лишь второстепенной причиной для беспокойства. Хардинг даже писал, что «никак не удавалось заставить его хотя бы на мгновение осознать всю серьезность положения, которое, как нам, находившимся на личной службе у короля, было очевидно, неуклонно обостряется». Тем не менее, как признавал Хардинг, «конституционный кризис был невозможен, пока миссис Симпсон оставалась женой мистера Симпсона»[374].

И все же уже 12 октября Уилсон и Болдуин воочию убедились, что как письменные донесения, так и устные вести о поведении Эдуарда – включая «самые неблагоприятные отклики со всей Шотландии»[375] из-за его пренебрежения королевскими обязанностями ради мимолетной встречи с Уоллис на вокзале в Абердине – дышат неприкрытой критикой в адрес монарха. Хотя Болдуин понимал, что «недовольство народа вот-вот достигнет точки кипения», его планы по дальнейшему изучению ситуации были неожиданно прерваны приглашением на аудиенцию к Его Величеству. На сей раз встреча носила формальный характер: Эдуард с показным вниманием осведомился о самочувствии премьер-министра, но, когда 15 октября Хардинг сообщил Болдуину, что Пресс-ассоциация вышла на след предстоящего развода Уоллис, он обратился к премьеру с отчаянной просьбой о вмешательстве, умоляя Болдуина попытаться убедить Эдуарда приостановить бракоразводный процесс, а также добиться, чтобы их связь впредь не выставлялась напоказ: никаких более появлений в светской хронике.

Инициатором следующей встречи короля и премьера стал Хардинг, не Болдуин. Он дал понять Эдуарду: премьер-министру нужна аудиенция «по важному и неотложному делу». Он уже предупредил Болдуина 14 октября о своей уверенности, что «час вмешательства [премьера] неминуем», и тот согласился, хотя и высказал надежду отложить этот момент до коронации. Однако через пару дней Хардинг вновь вернулся к теме, настаивая: «[Вы] – единственный,