Русско-американское общество: первые шаги - Дмитрий Владимирович Бабаев

Взрыв, произведший громкий звук, отбросил Соколова от импровизированного опытного стола, сильно контузив. Профессор пока еще был в сознании, которое уже стремилось покинуть его тело. На груди вспыхнул пожар на остатках спиртовых паров, но Константин Иванович уже мало что понимал. Он начал клониться, и вот-вот собирался упасть в бессознанье.

В этот момент Андрей, ни секунды не думая, быстрым порывом вскочил со своего места, в несколько длинных шагов достиг места происшествия, осмотрелся, и не найдя ничего под рукой, а жидкостям на столе он вряд ли мог вполне доверять, снял с себя сюртук, накрыл и прижал его обеими руками к профессору. В короткое время огонь удалось потушить. Теперь у Андрея было больше времени на раздумья, он снова бегло взглянул на стоящие на столе реактивы – опасный «камешек» бездумно делал последние прыжки в остатке воды в склянке разорвавшейся чаши.

Андрей понюхал емкость, из которой некоторое время назад профессор налил жидкости для проведения опыта, попробовал ее, сплюнул, убедившись, что это обыкновенная вода, взял бутыль, повернулся, нагнулся над профессором, влепил ему звонкую пощечину, а затем взял в рот воды и резко выплеснул тому в лицо. Через некоторое время Соколов быстро-быстро захлопал ресницами и открыл глаза. Взгляд был пустым.

Зал был шокирован не меньше профессора: криков не было, плач отсутствовал – установилась тишина. В этот момент с первых рядов поднялся человек, скоро направился к Бежину и Соколову, подойдя так же быстро, представился Магнитским, уточнил у Андрея, в каком состоянии находится профессор. Получив ответ, махнул оторопевшим помощникам лектора, стоявшим справа от первых рядов за ширмой. Те и не сразу поняли, чего он от них хотел, Тогда он сказал что-то одному, тот кивнул и решительно удалился. И вот Магнитский вышел к кафедре и громким голосом провозгласил:

– Благослови всех нас Господь, смею вас заверить, что с профессором Константином Ивановичем Соколовым все в порядке, небольшая контузия при выполнении слишком опасного практического исследования. Я распорядился позвать лекаря, который вскоре прибудет. Как правильно объявил профессор, этот опыт с…как его там…литимумом… был последним в сегодняшней программе лекции. Опыт прошел не по плану, произошел досадный инцидент, но все живы, и никто не пострадал. Результат эксперимента должен был быть таким, как вы могли видеть, только менее взрывным и менее опасным. Уверяю вас, нами будут предприняты меры в дальнейших экспериментах. А сейчас я прошу всех расходиться – лекция объявляется законченной.

Посетители стали расходиться: сначала неспешно – увиденное и услышанное шокировало присутствующих, затем быстрее и быстрее. В какую-то четверть часа зал опустел.

Назавтра во всей златоглавой, а с ней и в столице империи, поползут слухи о невероятной лекции, припомнят все, разумеется, приврут и разнесут быль и небылицы во все стороны. Однако ж здесь и сейчас, в опустевшем зале университета, предстояло произойти еще одному событию.

Прибывший лекарь вот уже довольно долго проводил осмотр пострадавшего: профессор то открывал рот, показывая язык, то отводил голову то в одну, то в другую сторону, демонстрируя белки глаз, то попеременно закрывал глаза, то показывал ладони рук с внутренней и с внешней стороны, то просто подвергался тщательному досмотру. Наконец рубашка на груди Константина Ивановича была удалена и проведен осмотр места, где вспыхнул огонь. Лекарь проводил его молча, что-то рассматривая в увеличительное стекло. Окончив осмотр, лекарь поднялся, подошел к присутствующим здесь же Бежину и Магнитскому, оглядел обоих, и первую часть своей речи адресовал второму, а вторую – первому:

– Профессор немного контужен, но речевые, глазные, слуховые и осязательные навыки в норме, от ранения на его груди появляется шрам. Контузия пройдет, день, два, много – неделя. От шрама и ранения я вам запишу мази. Несколько дней соблюдать лечебный покой, исключить баню, ежедневно протирать раненое место и накладывать повязку с мазью, и через несколько недель не останется ни раны, ни шрама.

Все было кончено. Магнитский оставил Соколова и отдавал приказания двум прибывшим дрягилям по сборке и упаковке профессорского скарба. Андрей стоял рядом с лектором, держа в руке листок, исписанный диковинным почерком лекаря, и в этот момент Константин Иванович произнес ровным, спокойным голосом:

– Андрей, послушайте меня и не перебивайте. То, что Вы совершили давеча, для меня навсегда останется подвигом: я бы мог вспыхнуть факелом, а лекция – завершиться грандиозной драмой. Ваша смелость спасла меня от трагедии, возможно, от смерти. Клятва говорит о том, что душу следует отдать Богу, саблю Отчизне, а честь никому – но, черт возьми, я перед Вами в неоплатном долгу. Вы видели мою лекцию, Вы могли оценить, какие знания мне доступны, какой ценой могут достаться знания, и какую великую силу они имеют. «Клянусь цаплей», – как сказал бы король из Средневековья, я же смею поклясться честью, что отдам Вам все свои знания, разделю с Вами все секреты, которые смогут открыться мне в моих исследованиях, и сердечно прошу Вас приехать в Казанский университет и поступить на слушание моих лекций и на учебу там. Заверяю Вас, что скучно не будет, во всяком случае, перед Вами и передо мной – чудный мир новых открытий.

Шаг второй. Я студент

Вы когда-нибудь задумывались, отчего же в юности у молодых людей возникает безграничная страсть ко всему новому? Наверное, нет. Не оттого ли, что когда ты молод, весь мир принадлежит тебе? И ты, не имея опыта, не знаешь, где эта граница проходит, и, следовательно, мир представляется бескрайним, будущий опыт кажется бесконечным, а любое новое занятие поглощает целиком. Временами события, происходящие в жизни, проносятся вихрем, и я уверен, они создавали бы головокружение, если бы молодые люди умели остановиться на миг и посмотреть назад.

С другой стороны, что же так губит этот самый юношеский энтузиазм? Ясное дело – любая рутина. Превращение всего нового в дело постоянное, монотонное, являющееся ежедневной необходимостью.

Так произошло и в нашей истории.

Молодой дворянин по имени Андрей Владимирович Бежин, решивший продолжить свое образование вне столичного, одного из пяти имперских университетов, прибыл домой. Где и обнаружил семейную радость от практически нежданной, внезапной помолвки его сестры. Он сообщил родителям о своем твердом и стремительном, как гусарская атака, решении, чем и привел родителей в смешанные чувства в их и без того интересном положении. Владимир Константинович и Анна Федоровна радовались и грустили, грустили и радовались: совсем немного грустили и весьма много радовались. Взяли ночь на размышленье, ведь, как известно, день мудренее ночи, да и дали родительское позволение отправить сына