Самоучитель жандарма. Секреты полицейского ремесла Российской Империи - Владлен Семенович Измозик

цензором, а затем почт-директором Санкт-Петербургского почтамта и до 1886 года непосредственно отвечал за всю перлюстрационную службу в империи. — В. И.) и старшего цензора Вейсмана и, по приглашению Шора, принял участие в особом секретном отделе, занимавшемся перлюстрацией». Переход в особый отдел был обставлен целым рядом особых правил. «По принятии меня в число сотрудников, — рассказывал Михаил Георгиевич, — я, как и все другие, вновь поступавшие, дал клятву Вейсману хранить в совершенной тайне всё мне известное о перлюстрации» и «по распоряжению Вейсмана… тогда же представлялся министру внутренних дел», который в частности сказал новому сотруднику: «Тайна перлюстрации есть государева тайна». Стоит подчеркнуть, что поскольку это была государственная тайна, то внешне в служебном формуляре это никак не отражалось.

К началу XX века возникают настоящие «трудовые династии» на ниве перлюстрации. О.К. Вейсман, Н.В. Яблочков и Э.К. Зиверт — чиновники «чёрных кабинетов» начала XX века — были соответственно сыновьями старшего цензора Санкт-Петербургского почтамта К.К. Вейсмана, руководителей московской и киевской цензуры В.М. Яблочкова и КФ. Зиверта. Ставший сам старшим цензором и служивший в Москве и Одессе, действительный статский советник Ф.Б. Гольмблат шёл по стопам отца, действительного статского советника, старшего цензора петербургской цензуры в 70-е годы XIX века Б.Р. Гольмблата. Цензор Л. X. Гамберг был племянником жены К.К. Вейсмана. Брат Михаила Мардарьева Николай также служил по перлюстрации в Вильно, Казани и Киеве. Знакомство с архивными материалами создаёт впечатление, что в реальной жизни при всех строгих инструкциях родственные связи иногда играли более важную роль, чем хорошее знание иностранных языков. Например, в аттестате Эриха Зиверта об окончании Киевского реального училища по английскому, немецкому и французскому языкам стоит оценка «удовлетворительно», а попытка продолжить обучение в Киевском политехническом институте закончилась через полгода.

Действительный статский советник Гамберг Леопольд-Отто-Карл Христианович, младший цензор СПб. почтамта. Занимался перлюстрацией

Кроме официальной перлюстрации на местах процветала «местная самодеятельность». Руководители жандармских управлений, охранных отделений и розыскных пунктов привлекали к сотрудничеству начальников местных почтово-телеграфных контор для просмотра корреспонденции «неблагонадёжных» и подозрительных лиц. Начальник Воронежского ГЖУ в 1910 году просил о награждении почтового чиновника Соловьева «при посредстве которого получаются секретно для просмотра письма, идущие по указанным ему заранее адресам и чрез него же ведётся наблюдение за лицами почтового ведомства». Начальник Нижегородского охранного отделения в ноябре 1908 года обращался к директору Департамента полиции М.И. Трусевичу: «Вступив в исполнение должности в феврале сего года, я тогда же обратился с просьбой об оказании мне содействия в деле политического розыска к начальнику местной почтово-телеграфной конторы… Сергею Петровичу Орлову, который… оказывает мне весьма ценные услуги, как по перлюстрации, так и по выяснению других секретных сведений». Примеров подобных докладных можно было бы приводить достаточно много.

Пора рассказать теперь о том, как проходил процесс перлюстрации. Прежде всего, чьи письма отбирались для вскрытия? Согласно секретным правилам, безусловно, нельзя было вскрывать письма трёх человек в Российской империи: Государя императора, министра внутренних дел, начальника Третьего отделения, а после его упразднения директора Департамента полиции. Корреспонденция всех остальных подданных, в том числе и членов императорской фамилии, при необходимости могла быть прочитана. Известно, что в некоторых случаях новый министр внутренних дел обнаруживал в кабинете предшественника копии своих собственных писем предыдущих лет. О перлюстрации своих писем в начале XX века упоминал Великий князь Николай Михайлович, известный русский историк. По утверждению С.П. Белецкого, Николай II распорядился перлюстрировать корреспонденцию своего брата Михаила, находившегося в тот момент за границей. В период Первой мировой войны дополнительные средства были специально выделены пункту в Тифлисе для перлюстрации писем дяди царя, Великого князя Николая Николаевича, командовавшего в то время Кавказским фронтом.

Это приводило к любопытным казусам. Не возражая против практики перлюстрации своих писем, товарищ министра внутренних дел и командир Корпуса жандармов П.Г. Курлов, директор Департамента полиции в тот момент С.П. Белецкий жаловались Фомину и Мардарьеву на небрежное обращение с конвертами. В частности, П.Г. Курлов просил лишь об одном, «чтоб они не носили явных признаков вскрытия». В такой ситуации перлюстрация довольно широко использовалась в личных целях. По воспоминаниям государственного секретаря С.Е. Крыжановского, П.А. Столыпин распорядился распространить перлюстрацию «на членов… семьи, особенно брата Александра (Александр Столыпин — известный журналист. — В. И.) и брата жены, Алексея Нейгардта». Эта история имела своё продолжение. После гибели Столыпина в сентябре 1911 года Крыжановский и директор Департамента общих дел МВД А.Д. Арбузов вместе с Александром Столыпиным и Алексеем Нейгардтом разбирали в кабинете покойного его бумаги. Внезапно в одном из ящиков письменного стола Крыжановский увидел кипу списков с писем шурина премьера. Ситуация складывалась крайне неловкая, но государственному секретарю вместе с Арбузовым удалось незаметно сунуть «компромат» в кучу бумаг, подлежащих возвращению в МВД.

Вся перлюстрация делилась на «алфавит» и случайную выборку. «Алфавит» означал список лиц, чья корреспонденция подлежала обязательному просмотру. «Алфавит» составлялся, в основном, министром внутренних дел и Особым отделом Департамента полиции. По стране он, в разные годы, насчитывал от 300 до 1000 фамилий и адресов. В него входили деятели революционных, либеральных и монархических партий, редакторы газет и общественные деятели, депутаты Государственной думы, члены Государственного совета, придворные, генералы и т. д. При случайном отборе опытные почтовые работники обращали внимание на объём письма, почерк, адрес корреспондента и отправителя. Особый интерес вызывали письма, направленные в центры зарубежной революционной эмиграции (Женеву, Париж), адресованные «До востребования», надписанныет. н. «интеллигентным почерком» или на пишущей машинке. Существовало понятие «нюха», приобретаемого годами практики.

Как уже говорилось, до 1902 года письма отбирали сами сотрудники «чёрных кабинетов». Когда этим стали заниматься почтово-телеграфные служащие, они передавали их в «чёрные кабинеты» через доверенных сторожей или через одного из отборщиков. Особая ситуация на протяжении ряда лет была в Петербурге. Здесь отобранные письма сосредотачивались в экспедиции международной корреспонденции. Рядом с ней находилась небольшая комната, куда несколько раз в день в определённое время приходил дежурный по «чёрному кабинету». В капитальную стену, разделявшую эти помещения, был встроен особый шкаф. Он открывался при помощи специального железного кнута, расположенного у самого пола, и выходившего в оба помещения. В условленное время шкаф открывался с обеих сторон. В одну половину клали письма, передаваемые для перлюстрации, в другую — корреспонденцию, уже обработанную в цензуре. За несколько лет до революции экспедиция переехала в другое помещение и обмен теперь проходил особыми пакетами, которые носили сторожа цензуры.

Сам «чёрный кабинет» в столице располагался в главном здании Санкт-Петербургского почтамта. Здесь на третьем этаже находилась официально цензура иностранных газет и журналов.