Солдаты Саламина - Хавьер Серкас
— Там кто-то есть?
Солдат смотрит на него, Санчес Масас смотрит на солдата, но его измученные глаза не постигают увиденного: под мокрыми волосами, под широким лбом, под бровями в капельках дождя глаза солдата выражают не сочувствие, не ненависть, даже не презрение, а какую-то тайную, бездонную радость, что-то, что граничит с жестокостью и сопротивляется разуму, но не является и инстинктом, что-то, что живет внутри разума с тем же слепым упорством, как кровь бежит по сосудам, а планета движется по неизбежной орбите, а все существа существуют в том виде, в котором есть, и не хотят существовать в другом, что-то, что огибает слова, как вода в ручье огибает камень, потому что слова придуманы лишь для того, чтобы произносить самих себя, чтобы произносить произносимое, чтобы произносить всё, кроме того, что нами движет, заставляет нас жить, касается нас, является нами или этим безымянным побежденным солдатом, который смотрит сейчас на человека, чье тело почти полностью слилось с землей и мутной водой в ямке, и, не сводя с него глаз, громко кричит куда-то в воздух:
— Нет, здесь никого нет!
А потом разворачивается и уходит.
Девять дней и девять ночей холодной зимой 1939 года Санчес Масас бродил по окрестностям Баньолеса, пытаясь перейти линию отступления республиканцев и попасть к франкистам. Не раз он отчаивался: совсем один, средств выживания никаких, помимо собственной воли, на незнакомой, поросшей непролазными чащами местности ориентироваться он не способен, доведен до изнеможения пешими переходами, холодом, голодом, тремя годами в бегах и заключении. Ему не раз приходилось собирать в кулак остатки сил, чтобы не поддаться соблазну сдаться на милость смерти. Первые трое суток были сплошным кошмаром. Он спал днем и шел ночью, избегал дорог и деревень, выпрашивал еду и кров в масиях, и хотя ни в одной из них он не осмелился открыть хозяевам свое настоящее имя, а везде представлялся заблудившимся солдатом-республиканцем, и хотя все хозяева давали ему поесть, позволяли передохнуть пару часов и без вопросов указывали, куда идти дальше, ни один не отважился укрыть его у себя надолго. На рассвете четвертого дня, три часа кряду проскитавшись по темному лесу, Санчес Масас увидел вдали очередную масию. Скорее из чистого измождения, чем в результате взвешенного решения, он тем не менее растянулся на ковре из сосновых иголок и замер с закрытыми глазами, едва слыша шелест собственного дыхания и аромат земли в утренней росе. Со вчерашнего дня он ничего не ел, совершенно вымотался и чувствовал себя больным — все мышцы до единой в его теле нещадно ныли. До этой минуты осознание неудавшегося расстрела как чуда и надежда выйти к франкистам придавали ему упорства и сил, которых, как он думал раньше, давно не осталось; теперь же он понял, что энергия на исходе и, если не случится нового чуда или кто-то ему не поможет, его приключение скоро подойдет к концу. Он полежал, чуть-чуть восстановил силы, сияние солнца в листве затеплило в нем искорку оптимизма, он кое-как поднялся на ноги и зашагал к масие.
Мария Ферре на всю жизнь запомнила то сияющее февральское утро, когда впервые увидела Рафаэля Санчеса Масаса. Ее родители были в поле, а сама она собиралась кормить коров, когда на двор зашел высокий, исхудалый, давно не брившийся, похожий на привидение человек в криво сидящих на носу очках и дырявых, запачканных землей и травой куртке и штанах и попросил хлеба. Мария не испугалась. Ей, русой неграмотной работящей девушке, недавно исполнилось двадцать шесть, и война была для нее всего лишь далеким гулом из писем брата, ушедшего на фронт, — но и бессмысленным вихрем, два года назад унесшим жизнь парня из деревни Палол-де-Ревардит, за которого она мечтала выйти замуж. За время войны ее семья не голодала и не жила в страхе, потому что пахотных земель вокруг масии, а также коров в коровнике, свиней в свинарнике и кур в курятнике вполне хватало для прокорма, а сама масия Мас-Боррель находилась между Палол-де-Ревардит и Корнелья-де-Терри, и ни беспорядки первых дней, ни хаос отступления ее не затронули — разве что заявлялся от случая к случаю заплутавший безоружный солдат, просил поесть или утаскивал курицу и при этом, казалось, боялся их сильнее, чем они его. Возможно, поначалу Мария приняла Санчеса Масаса за очередного дезертира из тех, что бродили по окрестностям, и потому не испугалась, но сама она всегда утверждала, что, едва увидев его жалкую фигуру на грунтовке перед входом во двор, разглядела за не красившими его следами трех дней под открытым небом стать и осанку истинного кабальеро. Так или иначе, она обошлась с ним не менее сердечно, чем со всеми другими беженцами.
— У меня нет хлеба, — сказала она. — Но могу дать вам поесть горячего.
Размякший от благодарности Санчес Масас прошел за ней в кухню, сел, пока Мария разогревала в котелке вчерашний ужин — густую коричневую похлебку, где, помимо чечевицы, плавали добрые куски шпика, разных колбас, картошки и прочих овощей, — на скамеечку, наслаждаясь близостью огня и ожиданием счастья горячей пищи, снял мокрую куртку, мокрые ботинки, мокрые носки и почувствовал резкую, обидную боль в ступнях и
