Солдаты Саламина - Хавьер Серкас
После суда Санчеса Масаса возвращают на «Уругвай», там он проведет несколько месяцев. Условия тяжелые, питание скудное, обращение жестокое. Новости с земли едва просачиваются, но даже по этим крохам заключенные на «Уругвае» понимают, что победа Франко все ближе. 24 января 1939 года, за два дня до вступления в Барселону войск Ягуэ [20], Санчес Масас просыпается от странного гула и сразу же замечает, что надзиратели на взводе. На минуту ему кажется, что его сейчас отпустят, и тут же — что расстреляют. Утро проходит в тревожных размышлениях. Около трех часов дня агент СВИ приказывает ему покинуть каюту-камеру, сойти на берег и сесть на пристани в автобус, где уже сидят четырнадцать заключенных с «Уругвая» и из вальмажорского Чека, а также семнадцать человек охраны из СВИ. Среди заключенных две женщины — Сабина Гонсалес де Каррансеха и Хуана Апарисио Перес дель Пульгар; кроме того, в автобусе находятся Хосе Мария Побладор, один из первых руководителей JONS и важный участник попытки переворота в июле 1936 года, и Хесус Паскуаль Агилар, крупная фигура барселонской пятой колонны. Никто этого, разумеется, пока не знает, но через неделю из заключенных-мужчин в живых останутся только Санчес Масас, Паскуаль и Побладор.
Автобус тихо катится по улицам Барселоны, опустошенной массовым бегством и похожей под зимним небом на город-призрак с наглухо забитыми окнами и балконами; на широких серых проспектах царит военно-полевой порядок, нарушаемый лишь редкими прохожими, рыщущими, словно волки, по распотрошенным тротуарам: у прохожих голодные лица, во взгляде читается готовность все бросить, они кутаются от ледяного ветра и злой судьбы в плохонькие пальто. За пределами Барселоны, на шоссе в сторону Франции, зрелище обретает апокалиптический масштаб: напуганная лавина мужчин, женщин, детей, стариков, военных и гражданских, нагруженных одеждой, матрасами, прочим домашним скарбом, медленно ползет узнаваемой походкой побежденных или трясется, за неимением лучшего транспорта, в запряженных мулами телегах. Лавина занимает всю проезжую часть, а по обочинам то и дело встречаются трупы животных с вывернутыми кишками и безнадежно сломавшиеся машины. Караван движется бесконечно медленно. Иногда он замирает, иногда кто-то бросает пристальный, полный удивления, ненависти и бездонной усталости взгляд на людей в автобусе, завидуя их теплым удобным местам и не ведая, что это места для приговоренных к расстрелу, иногда им кричат обидные слова. Иногда над шоссе возникает франкистский самолет, выплевывает пулеметную очередь или сбрасывает бомбу, поднимает волну паники среди беженцев и запаливает фитилек надежды у заключенных в автобусе: на короткий миг им кажется, что, воспользовавшись хаосом бомбежки, они смогут удрать в придорожные кусты, но строгость охранников из СВИ немедленно заставляет отказаться от этой мысли.
Поздно вечером, в полной темноте они проезжают Жирону и Баньолес. Потом выруливают на крутую грунтовую дорогу, змеящуюся по кромке темного леса, и вскоре останавливаются у массивного каменного здания с теплящимися тут и там окошечками, похожего на огромный галеон, затонувший в отравленной отрывистыми приказами охранников темноте. Это бывший монастырь Святой Девы в Эль-Кольеле. Там Санчес Масас проведет следующие пять дней в компании двух тысяч арестантов, свезенных со всей Испании, в том числе республиканцев-дезертиров и бойцов интербригад. До войны в монастыре действовала католическая школа, аудитории с высоченными потолками и огромными застекленными окнами выходили на дворики с утоптанными земляными дорожками и кипарисовые сады, гулкие коридоры вели к головокружительным лестницам с деревянными перилами; теперь здесь тюрьма, аудитории превращены в камеры, на лестницах звучит не веселый гам мальчишек-старшеклассников, а тоскливое шарканье заключенных. Начальник тюрьмы — некий Монрой, тот же самый, что железной рукой наводил дисциплину на паро-ходе-темнице «Уругвай», однако в Эль-Кольеле режим менее строгий: не запрещено разговаривать с теми, кто разносит баланду, или перекинуться словом с другим арестантом, попавшимся тебе на пути в уборную; еда по-прежнему порченая и скудная, но время от времени в камеру попадает сигаретка-другая, и их жадно скуривают скопом. Камера Санчеса Масаса находится на последнем этаже бывшего монастыря, она большая и светлая, и, помимо него и нескольких интербригадовцев, не владеющих ни одним понятным языком, там сидят врач Фернандо де Маримон, капитан первого ранга Габриэль Мартин Морито, падре Гиу, Хесус Паскуаль и Хосе Мария Побладор, который едва может ходить из-за фурункулов на ногах. На следующий день интербригадовцев отпускают, и на их место привозят франкистов, схваченных в Теруэле и Бельчите; камера переполняется. Иногда заключенным разрешают выйти на прогулку во дворик или сад — охраняют их при этом не агенты СВИ и не карабинеры (хотя и тех и других в здании полно), а такие же оголодавшие и оборванные солдаты, как они сами. Солдаты перешучиваются, мурлычут сквозь зубы модные песенки, пинают от скуки камушки и безразлично смотрят на заключенных. Вынужденное многочасовое безделье взаперти способствует шальным мыслям: многие, учитывая близость границы и, самое главное, прибытие в тюрьму такой важной птицы, как Санчес Масас, фантазируют о скором обмене, но со временем надежда тает. Утешением служат разговоры по душам. Словно чудесным образом догадываясь, что ему, одному из немногих, предстоит выжить и годы спустя описать ужас этих тяжеловесных часов в изобилующей подробностями и лишенной полутонов книге, Санчес Масас теснее всего общается с Паскуалем, который раньше знал его только понаслышке и по статьям в «FE»: он рассказывает Паскуалю про все свои военные перипетии, про Образцовую тюрьму, про рождение сына Максимо, про непонятные дни сразу после мятежа, про Индалесио Прието и чилийское посольство, про Самуэля Роса и «Розу Крюгер», про тайный бросок в грузовике с овощами по вражеской Испании, про попутчиков, мальчика из прилич-ной семьи и проститутку, про Барселону, ХМБ, пятую колонну, арест, суд и плавучую тюрьму на «Уругвае».
