Солдаты Саламина - Хавьер Серкас

class="p">Вечером 29-го числа Санчеса Масаса, Паскуаля и их сокамерников выводят на крышу монастыря, где они никогда раньше не бывали. Всего там собирается около пятисот заключенных, а возможно, и больше. Паскуаль знаком с некоторыми, но успевает обменяться парой слов только с виконтом Педро Бошем Лабрусом и капитаном авиации Эмилио Леуконой: карабинер приказывает всем замолчать и начинает зачитывать список имен. Сначала Паскуалю кажется, что это список тех, кого будут обменивать, и всякий раз, когда он слышит знакомое имя, ему отчаянно хочется тоже туда попасть, но по непонятной причине, услышав-таки собственную фамилию вскоре после Санчеса Масаса и сразу же следом за Бошем Лабрусом, он тут же раскаивается в своем желании. Двадцать пять названных, в число которых входят все соседи Санчеса Масаса и Паскуаля по камере, кроме Фернандо де Маримона, отправляются под конвоем в помещение на втором этаже, где стоят только сдвинутые к обшарпанным стенам парты и доска, на которой мелом нацарапаны патриотические памятные даты. Дверь за ними захлопывается, повисает тяжелая тишина, потом кто-то робко высказывает мысль об обмене, и на время все отвлекаются на обсуждение этой возможности, но вскоре единодушный пессимизм перевешивает. Падре Гиу садится за парту в углу и перед ужином исповедует и причащает некоторых заключенных. Ночью никто не спит: на их лица льется каменно-серый свет из окна, преждевременно придавая трупный вид (хотя постепенно серый сгущается, и наступает полная темнота), заключенные прислушиваются к каждому шороху в коридоре или ищут мимолетного утешения в воспоминаниях и последних разговорах. Санчес Масас и Паскуаль лежат на полу, привалившись спинами к холодной стене и укрыв ноги слишком маленьким одеялом; ни тот ни другой не смогут впоследствии вспомнить, о чем они говорили в ту короткую ночь, зато им в память западет долгое молчание, время от времени воцарявшееся над их странным сборищем, шепот товарищей, глухой бессонный кашель, шум равнодушного, упорного, черного, ледяного дождя, падавшего на каменные плиты во дворике и кипарисы в саду, пока утро 30 января сменяло тьму за окнами белесым, то ли болезненным, то ли призрачным светом, который зловеще заполнил всю камеру к моменту, как надзиратель вызвал всех на выход.

Никто не спал, все как будто ждали этой минуты, им хочется хоть какой-то ясности, и они с сомнамбулической готовностью подчиняются и сливаются во дворике с еще одной группой заключенных: теперь их пятьдесят. Они покорно молча мокнут под мелким дождем, моросящим из плотных туч; через несколько минут появляется молодой человек, в чьих неуловимых чертах Санчес Масас узнает неуловимые черты начальника «Уругвая». Тот объявляет, что они направлены на строительство аэродрома в Баньолесе, и велит выстроиться в пять колонн по десять человек. Машинально занимая крайнее место справа во второй шеренге, Санчес Масас чувствует, что у него сейчас выпрыгнет сердце; накатывает паника; он понимает, что аэродром — просто предлог, нет никакого смысла строить его, когда франкисты наступают всего в нескольких километрах. Колонны трогаются с места, Санчес Масас шагает, дрожа и путаясь в ногах, он не способен ясно мыслить и только вглядывается в лица идущих по бокам солдат в нелепой надежде уловить какой-то знак, убедиться, что в конце пути их не ждет смерть. То ли сбоку от него, то ли позади кто-то что-то вещает или поясняет, но Санчес Масас не слышит и не понимает, все его внимание занимает каждый собственный шаг, словно шаг этот может стать последним; то ли сбоку, то ли позади ноги Хосе Марии Побладора отказываются идти дальше, он падает в лужу, его подхватывают два солдата и уволакивают обратно в монастырь. Метрах в ста пятидесяти от здания группа сворачивает налево, сходит с шоссе и углубляется в лес по выложенной известняком тропе, ведущей на поляну — довольно широкую, обрамленную соснами площадку. И тут прямо из чащи раздается командный голос: «Стоять! Нале-во!» Группу заключенных охватывает ужас, сначала все единодушно автоматически застывают на месте, потом почти все поворачиваются налево, но некоторые, в частности капитан Габриэль Мартин Морито, — направо, потому что от страха путают стороны. В течение бесконечного мига Санчес Масас думает, что сейчас умрет. Думает, что пули прилетят со спины, с той же стороны, откуда звучал голос, а значит, сначала они продырявят троих, стоящих позади него. Думает, что бежать назад нельзя, влево тоже нельзя — там шоссе и солдаты, вперед тоже не получится — придется прорываться сквозь ряд из девяти перепуганных мужчин. Зато (думает он) можно вправо, где всего в шести или семи метрах густой сосняк и кусты обещают возможность спрятаться. «Вправо», — думает он. «Сейчас или никогда», — думает он. В эту секунду несколько пулеметов за спиной у заключенных, как раз с той стороны, откуда долетал командный голос, начинают поливать поляну; стараясь защититься, заключенные инстинктивно падают на землю. К этому времени Санчес Масас уже ворвался в лес, он бежит меж мелких сосен, хлещущих его по лицу, и слышит беспощадное стрекотание пулеметов. Наконец он волей судьбы спотыкается, скатывается по грязи и мокрым листьям в разрезающий ровную поверхность овражек и падает в нечто вроде большой лужи — ямку, куда впадает ручей. Не без оснований он полагает, что преследователи полагают, что он постарается уйти от них как можно дальше, и решает укрыться в ямке, расположенной довольно близко от поляны. Сердце бешено бьется; вымокший, задыхающийся, он съеживается как может, облепляет себя листьями, глиной и сосновыми ветками и слышит, как выстрелами добивают его несчастных товарищей, как нетерпеливо лают собаки и карабинеры кричат солдатам, чтобы быстрее искали беглеца (или беглецов — Санчес Масас еще не знает, что, заразившись его иррациональным импульсом, Паскуаль тоже умудрился уйти от бойни). Некоторое время — может, часы, а может, минуты, — пока он, желая зарыться, неустанно, до крови из-под ногтей копает руками глинистую землю и размышляет, что непрекращающийся дождь помешает собакам выследить его, Санчес Масас еще слышит крики, лай и выстрелы, а потом — какое-то шевеление у себя за спиной, и резко разворачивается, как загнанный в угол зверь.

И видит его. Он стоит рядом с ямкой, высокий, крепкий, словно вырезанный на темно-зеленом фоне сосен и синем фоне туч, тяжело дышит и сжимает в крупных ладонях винтовку наперевес. На нем потрепанная полевая форма, а на форме много пряжек. Санчес Масас, охваченный странной покорностью человека, который знает, что его час настал, смотрит сквозь залитые водой толстые стекла очков на солдата, который сейчас его убьет или схватит и сдаст убийцам, — молодого человека с липнущими к вискам, мокрыми от дождя волосами, вроде бы серыми глазами, впалыми щеками