Солдаты Саламина - Хавьер Серкас
— Вы правда собираетесь написать книгу про моего отца и Санчеса Масаса? — выпалил он.
— Кто вам это сказал?
— Микел Агирре.
«Повесть о реальности, — подумал я, но вслух не сказал, — вот что я собираюсь писать». Еще я подумал, что Фигерас, наверное, считает, если кто-то напишет про его отца, тот не умрет полностью. Фигерас повторил вопрос.
— Возможно, — соврал я, — пока не знаю. Отец часто рассказывал вам о встрече с Санчесом Масасом?
Фигерас сказал — да, но признался, что имеет самое смутное представление о событиях.
— Вы поймите, — оправдывался он, — для меня это была просто семейная легенда. Отец столько раз ее рассказывал… Дома и в баре, только родственникам или всем местным — мы много лет держали бар прямо в Кан-Пижеме. В общем, я, наверное, никогда внимательно-то и не вслушивался. А теперь вот жалею.
Фигерас точно знал, что его отец всю войну провоевал на стороне Республики, а под конец, вернувшись домой, встретился со своим младшим братом Жоакимом и другом Жоакима по имени Даниэл Анжелатс — оба только что дезертировали из республиканской армии. Еще он знал, что все трое решили не перебираться через границу следом за разбитыми республиканцами, а ждать неминуемого прихода франкистов, спрятавшись в ближайшем лесу, где и наткнулись однажды на полуслепого человека, продиравшегося по заросшему склону. Они взяли его на мушку и велели назваться: тот сказал, что его зовут Рафаэль Санчес Масас и он самый старый фалангист в Испании.
— Мой отец сразу же понял, кто перед ним, — сказал Жауме Фигерас. — Он был очень начитанный человек, видел фотографии Санчеса Масаса в газетах и читал его статьи. Так он, по крайней мере, всегда говорил. Уж не знаю, правда это или нет.
— Вполне возможно, — согласился я. — А дальше что было?
— Дальше они все сидели в лесу, — продолжал Фигерас, залпом допив кофе. — Вчетвером. Пока не пришли франкисты.
— Ваш отец не рассказывал, о чем он говорил с Санчесом Масасом в те дни?
— Рассказывал, наверное, только я не помню. Повторюсь: я не особо вслушивался. Точно помню одно — Санчес Масас рассказывал им про свой расстрел в Эль-Кольеле. Вы знаете эту историю, да?
Я кивнул.
— И много чего другого наверняка рассказывал. Отец всегда говорил, что они за те дни с Санчесом Масасом очень подружились.
Фигерас знал, что сразу после войны его отец попал в тюрьму и родственники напрасно умоляли его написать Санчесу Масасу, бывшему тогда министром, чтобы тот замолвил за него словечко. И еще знал, что, когда отец освободился, до него дошел слух, будто кто-то из его деревни или из соседней, знавший об их дружбе, выдал себя за одного из «Друзей из леса» и написал Санчесу Масасу, требуя денег в оплату, так сказать, военного долга, а отец Фигераса в свою очередь отправил Санчесу Масасу письмо, в котором извинился за это мошенничество земляков.
— И Санчес Масас ему ответил?
— Помнится, да, но не уверен. Пока что в отцовских бумагах мне такого ответа не попадалось, хотя отец вряд ли бы его выбросил, он был очень аккуратный и все хранил. Может, затерялось в ящиках, глядишь — и всплывет на днях. — Фигерас сдержанным движением опустил руку в карман рубашки. — Зато я нашел вот это.
Он протянул мне старую записную книжечку с некогда зеленой, а теперь почерневшей обложкой. Я пролистал ее. Заполнены были только страницы в начале и в конце — быстрым карандашным, не всегда читаемым почерком, едва заметным на грязно-кремовой бумаге в клеточку. Бросалось в глаза, что несколько листков из книжечки вырваны.
— Что это? — спросил я.
— Дневник, который Санчес Масас вел в лесу, — ответил Фигерас. — По крайней мере, очень похоже. Оставьте пока себе, только смотрите не потеряйте: он мне дорог как память, отец его очень ценил. — Он взглянул на наручные часы, прищелкнул языком и сказал: — Ну все, мне пора. Но вы не пропадайте, звоните.
Он поднялся, упер в столешницу толстые мозолистые пальцы и добавил:
— Если хотите, могу показать вам, где они прятались в лесу. Это масия, называется Мас-де-ла-Каза-Нова, сейчас она полуразрушена, но если вы собираетесь писать, то вам наверняка захочется на нее взглянуть. А если не собираетесь…
— Пока не решил, — снова соврал я, поглаживая клеенчатую обложку, пылавшую у меня в руках, словно сокровище, и, желая подстегнуть память Фигераса, огорченно сказал: — Я-то думал, вы мне больше расскажете про отца.
— Рассказал все, что знал. — Он в который раз развел руками, но теперь мне показалось, что озерная поверхность его голубых глаз подернулась хитринкой, а может, подозрением. — В любом случае, если будете писать про моего отца и Санчеса Масаса, разговаривать вам лучше не со мной, а с моим дядей. Вот он точно знает все подробности.
— Каким дядей?
— Дядей Жоакимом. Братом моего отца, — пояснил он. — Он ведь тоже — «Друг из леса».
Недоверчиво, будто мне объявили о воскрешении солдата, участвовавшего в Саламинском сражении, я спросил:
— А он что, жив?
— Да уж надо думать, — усмехнулся Фигерас и всплеснул руками, но как-то фальшиво — словно притворился, что его удивляет мое удивление. — А я разве не говорил? Он живет в Мединья, но часто ездит на море в Монтго и еще подолгу бывает в Осло — у него там сын работает, в ВОЗ. Сейчас он, скорее всего, не дома, а вот в сентябре он наверняка с удовольствием с вами побеседует. Хотите, я с ним поговорю?
Все еще ошеломленный новостью, я
