Тело власти и власть тела. Журнальная фотография оттепели - Екатерина Викулина
Тело оттепели гетерогенно и требует рассмотрения под разными углами для выявления общей картины репрезентации. Она складывается из таких параметров, как гендер, класс, этнос, сексуальность, которые характеризуют властные отношения. Спектр телесных репрезентаций создается пересечением всех этих аспектов, которые не могут быть поняты в изоляции: каждый из них работает лишь при отсылке друг к другу, составляя сеть правил и исключений и образуя множество кейсов. Посредством телесных образов проявляет себя идеология, расставляющая свои приоритеты через знаки сходства и отличия. Властные практики сказываются в определении телесных норм, выступающих основой для гендерного порядка, социальной стратификации, нагружаются политическими смыслами, используются в пропаганде.
Гетерогенность журнальной фотографии этого времени также обнаруживает себя в сочетании разных канонов. Оттепель во многом артикулирует процессы, которые начались еще в предыдущий период, но вместе с тем постепенно видоизменяет нормы сталинских лет. Телесные модели шестидесятых зарождаются еще внутри сталинского канона, сосуществуют с ним и постепенно его вытесняют. Визуальная традиция прежнего времени, сохранившаяся до поры в некоторых изданиях, соседствовала с новыми «прогрессивными» тенденциями, которые ярче всего были выражены в «Советском Союзе». Но даже отдельно взятое издание не было однородным, а варьировалось от номера к номеру. Более того, в одном и том же журнальном выпуске можно обнаружить как консервативные, так и новаторские приемы, что зависело от тематики и автора снимка. Таким образом, и репрезентация тела где-то сохраняла черты сталинского времени, а где-то соответствовала поэтике шестидесятых годов. Распространение конкретных сюжетов также определялось форматом. Так, например, «Огонек» и «Советский Союз» больше уделяли внимания науке и медицине, чем «Советское фото».
Печатная цензура оттепели была многоуровневой системой, где запреты и послабления зависели от издания и контекста появления снимка. Из журнала в журнал циркулировали одни и те же фотографии, формат которых менял смысл изображения. Рамки дозволенного определялись политикой журнала, географией публикации, логикой жанра, контекстом снимков и подписью.
Многие исследователи критиковали тоталитарную модель советской культуры как детерминистскую, предлагая рассматривать политическое мышление в динамике и в эволюции[953]. Советская история предстает гораздо более дискретной и неоднородной, чем деление культуры на «анти-советских „нас“ и советских „их“», на «мучеников» и «опричников»[954]. Отношения официальной и неофициальной фотографии оказываются также более сложными, чем это часто описывается. Фотографы, записанные со временем в лагерь «неофициальных» и позиционируемые теперь как часть культурного сопротивления, успешно публиковались и на страницах разрешенной прессы. Граница допустимого опять-таки варьировалась контекстом снимков. Отсутствие актов на страницах «Советского фото» не исключало, к примеру, их появления в альбомах или на престижных выставках, где эти работы представляли страну.
Телесная норма меняется не только в результате новых эстетических пристрастий и влияния зарубежного искусства и прессы, но и вследствие расширения медиальной структуры: увеличения продукции, появления новых средств массовой информации. Все вместе это повлекло за собой размывание прежних стандартов и сформировало канон оттепели.
Постепенно медиа из средства контроля и пропаганды становится контрагентом, своего рода лазейкой в мир капиталистических грез и сексуальной свободы. Медийный бум – одна из причин динамичного развития диссидентского движения в годы оттепели. Важную роль здесь нужно отвести стремительному распространению визуальной информации, более амбивалентной, а потому сложнее поддающейся цензуре, чем текст. Появившаяся масса фотолюбителей, большое количество иллюстрированных изданий, расцвет кинематографа неразрывно связаны с «потеплением» в политике, в свою очередь находившим в этих феноменах свое основание.
В годы оттепели власть казалась советским гражданам человечной, простой, близкой, в отличие от ее прежней недосягаемости, дошедшей до своего апофеоза в мумификации тела, а значит, и его сакрализации. Фигура Н. С. Хрущева важна в связи с социальной значимостью роли государственного лидера. Его манера держаться в кадре во многом определяет нормы эпохи. Изображение Хрущева не возводит его личность в культ, оно далеко от иконопочитания. Его образ, по-своему смешной и наивный, скорее уравнивает его со зрителем, вызывая в последнем узнавание «своего», чувство родства. Хрущев был «своим», понятным каждому, а вместе с тем воспринимался многими современниками как яркая, самобытная личность:
Помимо этого определяющего качества народности, Хрущев был еще плотью от плоти своего времени – эклектичного, неопределенного, поэтического. Трудно даже сказать, кто кого породил: Хрущев 60-е или 60-е Хрущева. Так или иначе, он был, несомненно, самой характерной личностью эпохи, затмевая ярким своеобразием современных ему художников, ученых, артистов[955].
Тело вождя представляет собой «идеальное» тело; идеальное не в том смысле, что соответствует неким эстетическим канонам и стандартам, но потому, что являет собой пример для подражания, служит камертоном телесного поведения остальных граждан. У власти оттепели появляется совершенно другое лицо – не застывшее в чеканных профилях Маркса, Энгельса и Ленина, не окаменевшее в маскоподобных портретах Сталина. Это живое лицо, со своими непосредственными выражениями. Власть предстает динамичной, активно меняющейся. «Сенсуализация» власти задает парадигму эмоционального общения, реализуя установку эпохи на искренность и сердечность.
Одежда и телесные практики других культур, к которым советский аппарат прибегает в своих зарубежных поездках, являются способом не только заявить об интернациональных принципах, но также интегрировать другие народы в большую советскую семью. Власть мимикрирует, встраиваясь в чужеземные традиции, но в свою очередь представляет людские массы на снимках в качестве зеркала, умножающего свой жест. Тело Другого используется в пропагандистских целях, посредством его утверждается и конституируется идеология. «Этническое» тело занимает в социальной иерархии ведомую позицию, а также используется как аргумент в политической борьбе. Но помимо политических коннотаций за этим можно усмотреть интерес к другой культуре, реализующий себя в изображениях черных студентов, в экзотических путешествиях на Восток.
Хрущев, космонавты и врачи были сквозными фигурами оттепели, определяющими все сферы общественно-политической и частной жизни и пронизывающими всю журнальную тематику. В политической мифологии оттепели Н. С. Хрущев выступал гарантом мира, «земной» осью политического благополучия, скрепляющей воедино весь советский проект, устремленный своей экспансией вширь, а утопией в будущее. Ученые и врачи составляли касту избранных, причастных к высшему знанию. Медработники определяли правила поведения, частью которого становится забота о себе. Если космонавты расширяли пространство, то врачи работали с категорией времени, продлевая жизнь советским гражданам. Таким образом, миссия космонавтов в этой системе координат была направлена вовне, а врачей – внутрь. Эта пространственно-временная модель становится хронотопом эпохи.
Тогда как люди в белых халатах заботились о тленной оболочке граждан, космонавты (как и спортсмены) являли собой идеальное тело, взятое за эталон. Их физическое и
