Мстислав Дерзкий. Часть 4 - Тимур Машуков

И этот момент настал. Когда десерт был съеден и кофе пригублен, она мягко, но настойчиво пригласила меня в свой кабинет «для обсуждения перспектив развития школы».

Ее кабинет был отражением ее самой. Просторный, светлый, с высокими окнами в сад. Книги от пола до потолка, не пыльные фолианты для показухи, а явно читаемые, с закладками. На столе — порядок, ни одной лишней бумаги. На полках — не безделушки, а магические артефакты, дипломы, модели сложных механизмов. Здесь пахло знаниями, а не ладаном.

— Ваше Величество, — начала она, усаживаясь напротив меня в кожаное кресло, — вновь благодарю вас за визит. Позвольте перейти к делу. Наша школа — жемчужина имперского образования. Но и жемчужине нужна оправа. Наши лаборатории требуют модернизации. Магические реактивы дорожают. Мы хотим открыть новые факультеты — прикладной теургии и инженерии магических систем. Для этого нам необходимо увеличение финансирования на сорок процентов. А также выделение земель под новый учебный полигон.

Она говорила гладко, подкрепляя свои слова заранее заготовленными графиками и отчетами. Все разумно, все логично. И все — ложь. Ложь не в цифрах, а в молчании о главной проблеме, которая гноилась в стенах этого прекрасного здания.

Я выслушал ее, дал ей выговориться. Потом откинулся на спинку кресла.

— Все это очень интересно, Тамара Алексеевна. Но прежде чем говорить о будущем, давайте разберемся с настоящим. Меня интересует один вопрос. В вашей жемчужине образования, судя по некоторым данным, процветает травля. Издевательства сильных над слабыми. Высших аристократов — над теми, кто попроще.

Она не моргнула глазом. Ее лицо сохранило то же учтивое, внимательное выражение.

— Ваше Величество, я не совсем понимаю. У нас строгий устав. За любым проявлением нетерпимости следит педсовет. Возможно, вы имеете в виду некие детские конфликты, неизбежные в любом коллективе?

— Я имею в виду систематическую травлю одной из ваших учениц, — мои слова прозвучали тише, но стали тверже. — Васильевой Лишки Анатольевны. Девочки, которую я лично устроил в ваше заведение.

— Ах, Лизавета… — на ее лице на мгновение появилось что-то вроде легкой досады. — Милая, но несколько замкнутая девочка. Я уверена, что некоторые трения с одноклассниками вызваны лишь ее… недостаточной интеграцией в коллектив. Мы работаем над этим.

Она делала вид. Играла в игру «ничего не знаю, все под контролем». Она защищала не детей, а репутацию своего заведения. Потому что признать проблему — значит, признать свое несовершенство.

— Тамара Алексеевна, — я наклонился вперед, упираясь локтями в стол. — Давайте не будем тратить время. Я пришел сюда не за отписками. Я пришел за решением.

Я достал телефон и пустил короткий прозвон. Через несколько мгновений дверь кабинета открылась, и появились Настя и Лишка, которых я ранее вызвал.

Лишка вошла, съежившись, словно стараясь занять как можно меньше места. Ее глаза были опущены в пол, пальцы безнадежно теребили край платья. Она была живым воплощением страдания.

Настя же вплыла в кабинет с таким видом, будто это она здесь императрица. Голова высоко поднята, взгляд прямой, вызывающий. Ей, выросшей при дворе, подобное лицемерие было отвратительно.

— Сестра, — обратился я к Насте. — Пожалуйста, расскажи княгине, что происходит в ее «дружном коллективе».

Настя не стала церемониться. Она выложила все. Имена, даты, конкретные случаи. Насмешки, отобранные вещи, толчки, оскорбления. Она говорила резко, зло, с той самой прямотой, которую не могли позволить себе ни я, ни испуганная Лишка. Она не боялась последствий. Да и чем простая княгиня может навредить сестре императора?

— … а вчера Стас Оболенский снова назвал ее «вонючей крестьянкой» и толкнул так, что она упала, — закончила Настя, сверкнув глазами в сторону Звягинцевой. — И это — в лучшей школе империи? Где вы воспитываете будущую элиту? Элиту трусов и подлецов? Так вы относитесь к девочке, за судьбой которой следит лично император⁈

Лишка тихо всхлипнула, не в силах сдержать слез. Этот звук, такой тихий и такой пронзительный, казалось, повис в воздухе, обличая все красивые слова директрисы.

Звягинцева сидела неподвижно. Ее безупречный фасад дал трещину. Сначала в ее глазах мелькнуло раздражение — на Настю, на меня, на эту ситуацию. Потом — растерянность. И наконец — тяжелое, вымученное понимание. Игра была проиграна, и она это осознала. К тому же, это была ее непростительная ошибка — допустить, чтобы любимицу императора подвергали травле. На что она вообще надеялась? Что я не узнаю? Но теперь она понимала, что может легко лишиться этого удобного кресла, в котором сидела.

Она медленно выдохнула и опустила взгляд.

— Я… приношу свои глубочайшие извинения, Ваше Величество. И вам, Лизавета. Видимо, я… недооценила масштаб проблемы. Мы примем меры. Виновные будут строго наказаны.

— Наказание — это следствие, Тамара Алексеевна, — холодно сказал я. — А мне нужно решение. Системное. Чтобы это не повторилось. Ни с Лишкой, ни с кем-либо другим.

Я встал и подошел к окну, глядя на ухоженные сады школы.

— Вы хотите денег? Новые лаборатории? Перспективные кадры? Хорошо. Но по моим правилам. Я вижу здесь болезнь — кастовость, презрение к тем, кто не родился в шелковых пеленках. И лечить ее нужно не наказаниями, а изменением самой среды.

Я повернулся к ней.

— Вот мое предложение. С этого учебного года школа открывает подготовительные курсы. Набор — на конкурсной основе. Пятьдесят процентов мест — для детей аристократов. Остальные — для талантливых детей из простых семей. Горожан, крестьян, солдатских детей. Обучение, проживание и питание за счет государственной казны. Они будут учиться вместе. Есть вместе. Жить в одних общежитиях. Пусть ваши юные аристократы увидят, что ум, талант и характер не зависят от титула. Пусть научатся видеть в них не «вонючих крестьян», а будущих коллег, магов, инженеров. Может быть, даже друзей.

Звягинцева смотрела на меня с широко раскрытыми глазами. Это был настоящий шок. Такое предложение ломало все устои, всю многолетнюю историю Императорской школы как заведения для избранных.

— Но… Ваше Величество… родители… сопротивление… — она не находила слов.

— Родители будут молчать, если понимают, в чьей власти находятся их титулы и состояния, — отрезал я. — А сопротивление… — я улыбнулся, но в улыбке не было тепла, — с сопротивлением я разберусь сам. Ваша задача — воплотить это в жизнь. Согласны?

Она молчала, глядя то на меня, то на плачущую Лишку, то на