Нежили-небыли - Татьяна Олеговна Мастрюкова

Внутри у меня все сжалось, будто в предчувствии удара, и внутренний голос закричал: «Нет! Нет! Нет! Опять!»

Опять история с глазами, снова этот бесконечный круг, в который меня насильно втягивают против воли, против желания.

И снова передо мной маленький несчастный Илюшка, ковыряющий свой глаз и потом протягивающий его, все еще соединенный с мозгом канатиком зрительного нерва, на ладошке.

У Алиски такие длинные холеные ногти, кроваво-красные, наращённые, не то что тогдашние Илюшкины, аккуратно подстриженные мамой теми самыми ножничками, что потом лежали у меня под подушкой. Алискиными ногтями, наверное, очень удобно вынимать глаза…

Да о чем я думаю?!

Не работает Вероникина мантра: пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, не надо!

Я даже не сразу спросила: кто он?

Бабушка ни разу про этого родственника не говорила, но это ничего не значит. Она про многих мне не говорила, а про кого-то говорила только мне, но не маме, например.

Зато бабушка рассказывала мне поучительные истории из жизни своей деревенской родни, а вот Алиску, хотя она целенаправленно искала хтонь в семейной истории, судя по всему, никто с настоящим ужасом заранее не познакомил.

Поэтому ее не насторожила, не отпугнула, а, наоборот, привлекла личность нашего, получается, общего дядюшки по имени Афанасий.

Знать такого не знаю.

Будто бы дядька Афанасий был колдун, чертистый, связанный с нечистым. Слухи о нем среди родственников и знакомых ходили очень смутные, но достаточно неприятные, и он никогда не развенчивал их, даже наоборот, имел привычку внезапно хватать человека за руку, пристально смотреть и грозно рявкать: «Попомнишь меня!» Разумеется, особо впечатлительные любое недомогание или неудачу, досадную мелочь, на которую до этих слов не обратили бы внимания или приняли ее как обыденную неизбежность, теперь приписывали злому влиянию колдунства. Вероятно, однажды дядька действительно что-то такое сделал, и, по совпадению или нет, его угроза сработала должным образом. Этого вполне хватило для укрепления его репутации. Во всяком случае, Алиска посчитала его достойным кандидатом в колдуны среди нашей родни, но только никак не могла найти повод подобраться к нему поближе, поговорить, разузнать, откуда это он такой могущественный взялся, от кого унаследовал свой дар.

И тут вдруг до нее долетела новость, что дядька Афанасий попал в больницу, и все шло к тому, что выпишут его только через морг.

В нашей городской больнице даже в лихие времена не особенно строго запрещали посещение больных, а сейчас и подавно. Так что я не удивилась, что Алиска сумела пройти к дядьке в палату реанимации. Впрочем, слушая любой рассказ, не подтвержденный другими свидетельствами, всегда надо держать в уме, что информацию получаешь из ненадежного источника, хотя это довольно трудно, когда рассказывает кто-то близкий, кому привык доверять. Но не в этом случае. Алиска вполне могла приукрасить действительность, и я об этом всегда помнила.

Алиска при посещении больницы, конечно, надела медицинскую маску, так что одни глаза были видны. С Афанасием до этого момента никогда в жизни она не общалась и не могла придумать ничего путного, чтобы объяснить свой визит умирающему, рассчитывала сымпровизировать на месте.

И еще очень боялась, что застанет человека без сознания, какие уж тогда расспросы…

Однако Афанасий сумел ее удивить.

Он был не только в сознании, но встретил ее, будто ждал: «Глазки какие у тебя красивые. Подойди, девонька, дай руку тебе поглажу».

Лежит весь в трубках, под капельницей, доходяга на последнем издыхании, а в живых зеленых глазах такая похоть, будто не руку просит погладить, а, пользуясь случаем, хочет юную девушку полапать.

Алиска подошла, села на стульчик у постели, подала руку со своими красными ногтищами, а дядька как давай ее мять, до синяков, и бормочет что-то невнятное, но будто бы похабное. И не отпускал, пока не зашла медсестра и в приказном порядке не выгнала обалдевшую от такого приема Алиску. Больше она к Афанасию не ходила, да и если бы захотела, не смогла бы уже. Он после ее визита помер.

Моя бабушка тоже ушла из жизни в больнице, но что-то я не припомню, чтобы Алиска ее навещала, а вот какого-то неприятного малознакомого дядьку – пожалуйста.

– Зачем ты вообще к нему пошла? – задала я вполне резонный вопрос, который, однако, вызвал у Алиски недоумение.

– А то ты сама не знаешь зачем? Разве ты не хотела бы быть особенной, избранной? Колдун – это избранный!

– Алис, ты сама себя послушай: избранный кем, избранный для чего? Гадости людям делать?

– Почему только гадости? Это же сила, это власть. Ты можешь делать почти что хочешь.

Чужие зеленые глаза Алиски горели фанатичным огнем тщеславного человека. Даже сейчас она не понимала, что силу и власть она получила, только не над другими, а над собой, – для чего-то или кого-то другого.

Глупая Алиска, если от колдуна силу взять и самой зло людям не делать, хоть какое, хоть кому, то страдать и болеть будешь. Власть… Не ты власть получаешь, а себя во власть отдаешь…

Бабушка рассказывала, что у них в деревне, когда была эпидемия лихорадки, больным в глаза лезло что попало.

Видения почти всегда принимали вид пожилой тетки, лет шестидесяти-семидесяти, роста среднего, а в руках – будто бы непременно плетеная корзина и клюка. Выглядывает из-за угла и смеется, и сизый язык полощется в провале беззубого рта. Кого сумеет ударить, тот непременно помрет.

Я Алиске припомнила этот случай, когда она рассказывала, как именно настигла смерть нашего двоюродного дядьку-колдуна.

Сам дядька Афанасий был здоровенный, грузный мужик, хорошо ел и пил, не отказывал себе ни в чем. С людьми разговаривал покровительственно, любил чуть что повышать голос, качать права, но никто ему в этом не препятствовал, не осаживал его.

Как-то он собрался по своим делам, никому не известным, поскольку сообщать свои планы не считал нужным, слишком много чести, и стоял на лестничной площадке, ждал лифт. Ничего не предвещало, просто обычный день из череды будней.

Лифт приехал, а в кабине какая-то незнакомая пожилая женщина, то ли с сумкой, то ли с корзинкой, стоит прямо у разъехавшихся створок двери и смотрит, ни туда и ни сюда. Как, знаете, очень любят делать коты – занимать порог с таким видом, будто бы им необходимо выйти. Или зайти. Или они намекают, чтобы ушли вы. Но вам они ни за что не скажут, что им нужно.

Дядька Афанасий, понятное дело, начал возмущаться, орать, по своей привычке, матюгаться и нерасторопную престарелую женщину поносить. Старушка сделала шаг из лифта и опять встала прямо на проходе, не