Шеф с системой. Трактир Веверин - Тимофей Афаэль

Волк за его плечом усмехнулся уголком рта. Угрюмый даже бровью не повёл — за вечер он явно привык к манере соседа вести беседу.

Весь зал замер в ожидании. Я чувствовал на себе любопытные и настороженные взгляды. Жена Посадника приложила руку к груди, словно от волнения. Ювелир привстал, вытянув шею. Даже Зотова чуть наклонила голову, и в её прозрачных глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

Я улыбнулся Елизарову — легко, без вызова и без заискивания.

— Всему своё время, Данила Петрович. Сначала мы должны достроить сцену для представления.

И пошёл к двери в кухню, не оборачиваясь.

Спиной чувствовал их взгляды — пятьдесят три пары глаз буравили затылок. Шаги мои гулко отдавались в наступившей тишине. Кто-то кашлянул. Звякнул бокал о тарелку.

Рука легла на дверную ручку.

И тут Елизаров разразился хохотом.

— Отшил! — Он согнулся пополам, хлопая себя по бёдрам. — Нет, вы видели⁈ Меня! Отшили! Данилу Елизарова, который половину погребов в городе снабжает!

Кто-то нервно хихикнул. Жена кожевенника прикрыла рот веером, пряча улыбку.

— Ха! — Елизаров утёр слёзы, выступившие от смеха. — Нет, ну каков наглец! Угрюмый, друг, ты видел⁈ Парень-то с яйцами!

— Видел, — буркнул тот, и в его голосе мне почудилось одобрение.

— С яйцами! — повторил Елизаров с восторгом. — Люблю таких! Терпеть не могу лизоблюдов, а этот — этот мне нравится!

Я обернулся у самой двери.

Посадник сидел неподвижно. Руки сложены на столе, лицо словно застыло, но в уголках губ, в самой глубине тёмных глаз я все же заметил кое-что. Это было признание. Он увидел игру, понял ставки и принял правила.

Наши взгляды встретились на секунду.

Я толкнул дверь и скрылся на кухне.

Матвей встретил меня у плиты.

— Всё хорошо? — спросил он шёпотом. — Там такой грохот был…

— Елизаров, — объяснил я. — Буянит от восторга.

Матвей кивнул с облегчением. Настя и Агафья домывали горшочки из-под супа, Гришка складывал чистые тарелки стопками. Кухня работала как часы, и моё присутствие здесь было лишним.

Я выждал некоторое время, чтобы эффект от моего ухода не смазался и вернулся в зал.

Гости уже поднимались из-за столов. Зал наполнился совсем другими звуками — шорохом тяжёлых тканей, стуком отодвигаемых стульев, приглушёнными голосами. Пахло догорающими свечами и остатками еды.

Официанты сновали между гостями, помогая дамам накинуть шубки, подавая мужчинам трости и шляпы. Никто не спешил к дверям — все хотели ещё потолкаться, обменяться впечатлениями, поймать чужой взгляд и поговорить. Обсудить ужин и произошедшее.

Я занял позицию у выхода. Кирилл встал рядом, бледный, но спина прямая, подбородок поднят. Молодец. Держится. Чуть позади застыл Волк, скрестив руки на груди — живой памятник невозмутимости. Дарья замерла у стены, готовая сорваться с места по первому знаку.

Поток гостей двинулся к дверям.

— Восхитительно! — Жена кожевенника налетела на меня, схватила за руку и затрясла с энтузиазмом ярмарочной торговки. — Просто восхитительно! Эта груша! Этот петух! Мы обязательно приедем в ваш «Веверин», слышите? Обязательно!

Я улыбнулся, осторожно высвобождая пальцы. Она так и не поняла, что приехать — мало. Нужно быть приглашённым.

За ней возник Ювелир, склонился к моему уху:

— Молодой человек, если понадобится посуда, столовое серебро, украшения для зала — обращайтесь. Предложу условия, от которых не откажетесь.

— Благодарю. Обдумаю.

Он отошёл, недовольно поджав губы. Ему хотелось конкретики, договорённости, пожатия рук, а получил — «обдумаю».

Гости тянулись мимо нескончаемым потоком. Похвалы сыпались как горох — одни искренние, другие натужные, третьи отвешивались с откровенным расчетом. Я кивал, улыбался, благодарил и не обещал ничего. Каждый пытался зацепиться, обозначить свой интерес, выделиться из толпы.

Потом появился купец средней руки — из тех, кого сажают за дальний стол и забывают к середине вечера. Весь ужин он пыжился, говорил громче соседей, смеялся первым и громче всех. Пытался занять больше места, чем ему отвели.

Сейчас он остановился прямо передо мной, перегородив проход грузным телом. За его спиной люди притихли — чувствовали, что сейчас что-то будет.

Он сунул руку за пазуху и достал кошель. Потряс — внутри увесисто звякнуло.

— Ну так что? — Ухмылка расползлась по его красному лицу. — Насчёт приглашения. Плачу звонкой монетой, не поскуплюсь. Запиши меня, парень.

За его плечом кто-то тихо охнул. Жена Судьи прикрыла рот веером.

Я посмотрел на тугой кошель. Там наверняка целое состояние по меркам этого мира. Потом поднял взгляд на его самодовольное лицо. Он не сомневался, что сейчас всё решит. Золото и серебро же. Золото решает всё.

— Золото здесь ни при чём, — сказал я.

Его улыбка дрогнула.

— Что?

— На этом ужине, — я говорил негромко, но в наступившей тишине меня точно слышал каждый, — оценивали не только вы нас.

Он нахмурился, пытаясь осмыслить услышанное. За его спиной начались шепотки, шорохи, быстрые переглядывания.

— Я пришлю приглашение тем, кого захочу видеть своим гостем. — Голос мой был ровным, почти скучающим. — А кого не захочу — не пришлю. Хоть всю казну вынеси.

Тишина загустела еще сильнее.

Купец стоял, разинув рот, всё ещё сжимая кошель в побелевших пальцах. До него медленно и мучительно доходил смысл сказанных мною слов. До остальных тоже доходило.

Их оценивали.

Всё это время, пока они ели, пили, смеялись и снисходительно поглядывали на молодого повара — он смотрел на них. Взвешивал и решал.

Я видел, как меняются лица вокруг. Как гаснет снисходительность и на ее место приходит другое чувство — неуверенность, тревога, острое желание понравиться.

Купец наконец захлопнул рот. Сунул кошель обратно за пазуху, дёрнул плечом и вышел, не попрощавшись. Уши у него пылали маковым цветом.

Остальные потянулись следом — но шли теперь иначе. Тише, медленнее, задумчивее. Я читал вопрос в каждом взгляде, в каждой натянутой улыбке: А меня — выберут? А я — понравился? А что я сделал не так?

Вот так, — подумал я, провожая их взглядом. — Теперь вы понимаете, кто здесь решает.

Поток гостей редел, когда к выходу подошел Судья.

Я узнал его походку раньше, чем увидел лицо — вальяжную, походку человека, привыкшего, что перед ним расступаются. Дородное тело, обтянутое дорогим сукном. Золотая цепь на груди — знак должности. Сытое, лоснящееся лицо с маленькими глазками, утонувшими в складках щёк.

Его честь Игнат Савельевич Мокрицын. Городской судья. Человек, который одним росчерком пера превратил долг Кирилла из восьмисот серебра в две тысячи.

Наверняка его пухлые руки, унизанные перстнями, подписывали бумагу о конфискации моей печи и всех продуктов, которые я собирался везти на ярмарку. «Жалоба поступила, — сказал тогда пристав, пряча глаза. — Порядок такой».

Жалоба. От анонимного доброжелателя. Разбирательство,