Нежили-небыли - Татьяна Олеговна Мастрюкова
И вдруг я, помимо своей воли, опустила сначала одну ногу на пол, потом вторую… Кто-то из ждущих меня по ту сторону двери соседей шумно сглотнул слюну.
Это было совсем как в моем повторяющемся кошмарном сне про мясную куклу. Рано или поздно, но мясную куклу съедят…
Рукавом я случайно смахнула со стола карандаш на пол. Сделала шаг по направлению к двери – и тут голой подошвой наступила на ребро карандаша. Острая боль, как вспышка, сначала ослепила меня, а на самом деле вывела из транса. Пространство вокруг перестало быть тягучим, и я смогла дышать, издавать звуки и немедленно в голос разрыдалась, когда осознала, что нос заложен из-за текущей крови. Тогда я решила, что умираю, и ужаса добавляла еще невозможность обратиться за помощью к взрослым, потому что все присутствующие взрослые представляли опасность.
Не знаю, как скоро вернулась бабушка, но думаю, что ее не было буквально минут десять. Соседи расступились, пропуская ее, как обычно, пятясь, не поворачиваясь спиной, никогда не поворачиваясь спиной. Бабушка вбежала в комнату, вообще их не заметив. Сказала, что мой ор был слышен даже в подъезде. Обнимала, вытирала кровь, которая накапала уже на пол, дула на лоб, шептала что-то неразборчиво-успокаивающе, переодела в чистую пижамку, дала мне какой-то чай травяной попить. Я сразу после этого уснула, как в черную яму провалилась, без сновидений, до самого утра.
А соседи все это время стояли и смотрели, а потом разошлись и больше никогда так не делали – не общались со мной скопом, толпой. Ну то есть первое время бабушка не оставляла меня одну, а потом я научилась ходить по квартире не оглядываясь и закрывать за собой дверь в комнату, следовать правилам. И когда это вошло в привычку, то все как бы стало нормой.
Например, нельзя заходить на кухню, если там находятся «соседи по квартире», особенно если они что-то готовят.
Это было разрешено только бабушке, но потом она выходила с кухни бледная, с синеватыми губами, и сразу измеряла себе давление ручным тонометром.
«Магнитные бури», – говорила она.
Но я-то знала, что это за бури. Однажды, когда бабушки не было дома, я проголодалась и решила сварить себе сосиски. И увидела их.
На кухне вокруг стола сидят все соседи и молчат, глядя друг на друга. А если ты показываешься на пороге, поворачивают в твою сторону головы и смотрят, неотрывно смотрят, как тогда. Тут надо было быстро уходить, не разговаривая и не мешкая, быстрее, чем начиналась боль. Очень хотелось есть, но я терпела голод до прихода бабушки, сидя в ее комнате тихо-тихо, как мышка. Потому что хотелось есть, а не быть съеденной.
Как в случае с Лениным, в ванной оставаться было опасно, потому что туда мог зайти любой из соседей. Так же и с кухней, и с туалетом. Но в бабушкину комнату могли зайти только мы и другие живые люди.
Вот бабушкин племянник был гораздо страшнее просто «соседей по квартире» – он существовал непосредственно в бабушкиной комнате, где я привыкла чувствовать себя в безопасности. Он откровенно угрожал, действовал напрямую, и это был не какой-то там сосед – то есть чужой и будто бы временный, – а родственник.
Но я все равно бежала скрываться сюда, в комнату, от безобидных, в общем-то, бо́льшую часть времени персонажей. Ну то есть до поры до времени безобидных.
Притолока двери бабушкиной комнаты была утыкана иглами без ушка, обычными швейными иголками, которые нет-нет да сломаются при шитье. В моем детстве бабушка говорила, что там, наверху, прячется ежик, но трогать его нельзя, иначе рассердится. Про ежика я слабо верила, как и про злых ос в розетке и прочие пугалки, призванные предостеречь от опасностей, но понимала, что лезть проверять не стоит. А потом и вовсе привыкла, перестала замечать, как деталь привычного интерьера.
Эти иглы никогда никто не трогал, ни при переклейке обоев, ни при переезде. Они даже не ржавели. Их функция «никого не выпускать и никого не впускать» работала исправно.
Поэтому сын бабушкиной двоюродной сестры Ирины никогда не выходил в коридор, а остальные «соседи по квартире» толпились у порога, не смея войти.
Вероятно, лучше всего проблему решило бы освящение квартиры, но бабушка, очевидно, как все, хоть раз обратившиеся за помощью к силам недобрым, нечистым, боялась, что ей самой прилетит за все ее грехи, от которых отказываться было тяжелее, чем продолжать находить себе оправдания.
Глава 7
Даже с самым страшным, но длящимся постоянно свыкаешься и начинаешь испытывать опасную уверенность, что и страшное к тебе попривыкло, получше узнало и уже не особо хочет причинять тебе зло, по крайней мере, не как раньше, по первости.
Вроде как твои старания следовать правилам оценены и достойны похвалы, некой награды, выражающейся в ослаблении ужаса.
Так и бабушкины «соседи по квартире» иногда казались чуть ли не доброжелательными, не все, конечно, но некоторые, и мне, в силу возраста и отсутствия жизненного опыта, легко было потерять бдительность.
Сусанна Ивановна появилась позже других соседей и потому воспринималась самой неопасной. Она и выглядела так: скромная, невысокого роста, будто не до конца осознавшая, что точно такая же взрослая, как и остальные окружающие ее взрослые. А еще она пекла восхитительные блинчики, какие я не пробовала больше ни у кого. Да и трудно перебить представление об идеальных блинчиках.
Она передавала мне тарелку с блинами через порог бабушкиной комнаты и стояла в дверях, сложив руки на груди и с умилением глядя, как я ем.
От Сусанны Ивановны должно было бы пахнуть ванилью и выпечкой, но над ней всегда витал душок сырых грибов и прелых листьев.
Бабушка не обижалась, когда я нахваливала соседкину стряпню, тем более что сама она готовить не особо любила и блины пекла очень-очень редко. Да и что тут обижаться, если даже после целой горки соседкиных блинов я оставалась голодной и вполне могла съесть и суп, и котлетку с пюрешкой. Тогда я не очень понимала, как такое может быть. Не понимала, что не я ем вкусные блины, а Сусанна Ивановна немножечко питается. К тому же стоило мне опасно захлюпать носом, как блины заканчивались, ни раньше, ни позже, и ни единой капельки крови не капало на тарелку.
Зато у бабушки всегда лежали в
