Лесовички. В поисках Громыхи - Татьяна Смирнова

– Ты чего это сегодня устроила? – задиристо спросила рыжеухая лесовичка, подскочив поближе. – А по ушам не хочешь получить?

– Если честно, не очень. И вообще, не слишком-то это вежливо – угрожать кулаками.

– Самая умная нашлась?

Ясенка подумала, что самым умным будет промолчать, поэтому просто ковырнула мох ножкой, что на её придуманном языке означало «я знаю, что вы умнее, и вы тоже это знаете, поэтому ни к чему озвучивать очевидные факты».

– Значит, так, – сказала рыжеухая, – слушай и запоминай. То, что сегодня нам пришлось из-за тебя писать контрольную, нам очень не понравилось. Но на первый раз мы, так и быть, тебя прощаем.

– Контрольную вам пришлось писать не из-за меня, – буркнула Ясенка, – а из-за того, что Громыха дурацкая и сердится по пустякам.

– Если бы не ты, то ей не пришлось бы сердиться!

– Вот уж неправда. Если бы не я, она рассердилась бы на тебя. Или на Нуну с Несмеянкой. Или вот кто это там подпрыгивает, такой маленький и пушистый? Вот на неё. Много ли Громыхе нужно поводов!

– Ну-ка цыц. Слушай сюда и запоминай. В следующий раз сиди молча и не высовывайся, поняла?

– Ты слишком большая для маленькой лесовички, – задумчиво отозвала́сь Ясенка. – Ты, что ли, осталась на второй год?

– На четвёртый! – рыжеухая с гордостью распушилась. – Это значит, что я уже четыре года колочу и колошматю таких, как ты, – слишком умных. Услышала меня?

– Ты такая же дурацкая, как и школа, – заявила Ясенка, закидывая портфельчик на плечо. – И ты мне совсем не нравишься. Счастли́во оставаться.

И она шагнула в лесовичкину толпу. Толпа пошумела и расступилась перед ней.

Глава четвёртая,

в которой появляется мышонок Альберт

Ясенка двигалась к реке и рассерженно топала ногами. Каждый её шажочек будто бы говорил: «дурацкая Громыха», «дурацкая школа», «дурацкая рыжеухая забияка», «дурацкие Шуша и Кляква». Правда, Ясенка всё равно старалась осторожнее наступать на травинки и веточки, чтобы ни одно растение не хрустнуло жалобно под её ногой и чтобы не раздавить невзначай зазевавшегося муравья.

– Дурацкие Шуша и Кляква, – повторила Ясенка и потрясла кулачками.

Одна только крохотная неприятность – а они уже оставили её, забыли про морковный торт и начало их дружбы, полной приключений, открытий и секретов. Ну и к лучшему. С такими ненадёжными друзьями много расследований не проведёшь.

«А папа и мама! Они просто-напросто меня обманули! Школа – это пустая трата времени. Громыха только и знает, что пыхтеть и ругаться, и никаких тайн она не открыла. Да, может, она и не слышала в жизни ни единого лесного секретика! Чему она может научить? Так и скажу маме, что ноги моей больше не будет в школе, – думала Ясенка. – И пусть только попробуют меня заставить. Да и как у них, интересно, это получится? Разве только мама посмотрит этим своим взглядом… Ну а я посмотрю на неё в ответ».

Плюх, шмяк, чварк – Ясенка запрыгнула в болото с особым удовольствием. Сейчас бы изваляться в грязи, вдохнуть запах ароматной болотной тины – и все Ясенкины беды станут не такими уж бедными, и про Громыху с её придирками она забудет напрочь.

Ясенка зажмурилась и нырнула. Прохладная болотная вода поглотила все звуки, и Ясенка почувствовала спокойствие. Она несколько раз сильно взмахнула руками, застучала пятками, распугивая тритонов, жаб и мошкару, чтобы никто не подслушал, что она готовится сочинить. Придумывание историй – это очень личное занятие, и Ясенка не любила, когда кто-нибудь заставал её за этим, даже мама. Выныривая из болота, Ясенка уже знала, о чём будет её новая история.

– Мышонок, – сказала она вслух. – Мышонок Альберт. Или Альфред? – Она задумчиво пошевелила лапкой ряску. – Нет, всё-таки Альберт. Очень благородных кровей. То ли принц, то ли герцог, то ли бродячий фокусник.

Ясенка прислушалась к деревьям. Ей показалось, что они одобрительно загудели. И, приободрённая, она продолжила:

– Мышонок Альберт не ходит в школу, потому что она дурацкая. И потому что он и так всё знает! И разгадывает загадки лучше всех в своём лесу. Точнее, не в лесу, а в чистом поле. Или в не очень чистом, а там, где выращивают кукурузу или пшеничные колоски.

Ясенке показалось, что она наяву услышала тонкий мышиный писк. Да, именно так бы пискнул Альберт, почуяв аромат клюквы или приближение новой тайны.

– Судьба мышонка Альберта была тяжела и полна лишений. Однажды ему даже пришлось уйти из дома, не взяв с собой ни краюшки хлеба – одну только сырную корочку. А всё потому, что няня мышонка Альберта не позволяла ему выбежать на улицу и пуститься в погоню за коварным Долгоносым Крысом, а заставляла учиться танцевать менуэт и мыть стаканы до блеска. И, глядя в окно на Долгоносого Крыса, петляющего среди колосьев, мышонок Альберт понял: это никуда не годится. Ведь если сейчас он упустит Долгоносого Крыса, он никогда не узнает, кто съел три розовых сахарных кубика, оставленных на блюдце в шкафу…

Писк как будто стал громче и превратился в радостное похрюкивание. Ясенке в нём послышалось что-то подозрительное и знакомое, и это ей совсем не понравилось. Она огляделась повнимательнее и ещё раз как следует постучала ногами по болотной ряске. Казалось, вокруг не было ни души, что, конечно, в лесу случалось нечасто: никогда не знаешь, под какой травинкой притаился муравей, а из-под какого камня на тебя выползет ящерица. Впрочем, муравьёв Ясенка не опасалась: они всегда были так заняты перетаскиванием травинок и хвоинок для своих муравейников, что совершенно не обращали внимания на лесовичкины дела, даже на такие важные, как лепка снеговичек перед Рождеством или нанизывание на веточки разноцветных грибов пасмурным осенним днём, – что уж говорить про Ясенкины истории. А ящерице всегда можно было пригрозить оторвать хвост, если начнёт болтать почём зря. И пусть ползает как ободранка, пока не отрастёт новый.

Ясенка крикнула на всякий случай в лесную темноту и непроходимость:

– Э-ге-гей! Есть здесь кто-то?

Но никто не отозвался. И тогда Ясенка продолжила:

– Мышонок Альберт решительно взмахнул хвостом и вскочил со стульчика. Он крикнул: «Танцуйте сами свой менуэт! И мойте свои стаканы, да только смотрите не побейте». Он схватил лежащую на самом краю комода обгрызенную сырную корочку, потому что ему было совсем непонятно, покидает