Рунистка из глубин. Том 1 - Владимир Сергеевич Лукин

Два бойца отделяются от напряжённой группы на палубе и тяжело спускаются по скользкому трапу на дощатую площадь. Люди поспешно расступаются перед вооружёнными людьми в чёрной клановой форме, кто-то тихо вскрикивает, и они беспрепятственно доходят до Андерса — тот даже не делает попытки сбежать, только крепко сжимает свой потёртый деревянный посох и гордо поднимает голову.

Бойцы быстро и умело обыскивают старосту, снимая с него несколько небольших заряженных рунных артефактов и бросают их в кожаную сумку на поясе, а затем защёлкивают на запястьях тяжёлые стальные наручники и уводят на крейсер, подгоняя грубыми тычками под рёбра.

Андерс на ходу обводит взглядом сгрудившуюся толпу, и на мгновение наши глаза встречаются. В его взгляде почти нет страха — только тихая злость и едва заметное предупреждение, чтобы я не высовывалась. Я не убираю пальцы с холодной стальной рукояти пистолета в глубоком кармане куртки, сердце колотится так, что гулкий стук отдаёт прямо в ушах.

Торгар обводит взглядом возмущённо гудящую толпу на площади и громко произносит:

— Не стоит беспокоиться из-за этого преступника. В ближайшее время мы назначим нового старосту. Это будет достойный и компетентный человек.

«И верный клану до мозга костей» — добавила я про себя, зубы до боли сжимаются от подкатившей горячей злости.

Толпа начинает медленно расходиться, люди шепчутся испуганно между собой, кто-то вытирает слёзы краем шерстяного платка, кто-то тихо ругается под нос, сжимая кулаки до побелевших костяшек.

Я отступаю к краю площади, прижимаясь спиной к шершавой бревенчатой стене ближайшего рыбацкого сарая, пропахшего солью и вяленой рыбой. Андерса уже увели на крейсер, и там с лязгом закрыли входной люк за старостой.

Я глубоко выдыхаю, пытаюсь унять бешеный стук сердца — Андерс всегда помогал отцу, покрывал его, когда тот делал незарегистрированные руны для местных контрабандистов, чтобы мы могли заработать на жизнь. Если клан разоблачил Андерса, они обязательно доберутся и до отца. Я резко разворачиваюсь, подбираю подол куртки и бегу по узким кривым улочкам нашей деревни к дому, стоптанные ботинки громко стучат по мокрым от утреннего прилива доскам мостовой, оставляя за собой мокрые отпечатки.

Соленый морской ветер бьёт мне в лицо, выдирает пряди волос из-под повязанного на голову платка, колет щёки, но я не останавливаюсь. По пути встречаю соседку Марту, она что-то кричит мне вслед, раскрывает рот от испуга, но я не разбираю слов — в голове только одна гулкая, стучащая в такт шагам мысль: нужно успеть. Нужно успеть предупредить папу и маму, спрятать все неучтённые заготовки для рун, пока отряд клановых бойцов не пришёл к нам в мастерскую.

Я выбегаю на нашу тихую улочку с низкими деревянными домами и уже вижу нашу скрипучую калитку из потемневшего от соли дерева — и замираю на месте, сердце проваливается в пятки. У двора уже стоит два вооружённых бойца в чёрной клановой форме, каждый крепко держит в руках чёрный ручной рунный рельсотрон, на стволах тихо светится голубым готовый заряд.

Я прижимаюсь спиной к шершавому солёному забору, хватая ртом воздух после быстрого бега, ноги всё ещё дрожат от напряжения. Потом медленно, стараясь не скрипнуть ботинками по мокрым доскам, проскальзываю в калитку мимо замерших бойцов с рельсотронами в руках — они даже не поворачивают головы в мою сторону, стоят как неподвижные каменные статуи, только голубой заряд на стволах тихо мерцает.

Подхожу к крыльцу и тихо приоткрываю скрипучую дверь мастерской, заглядываю внутрь: папа сидит за своим потёртым верстаком, пропахшим оружейным маслом и тёмной рунной краской, мама стоит рядом у окна, сложив руки на груди, а перед ними на стуле сидит аккуратно одетый мужчина средних лет с серебряной цепью Гильдии на груди.

Незнакомец поднимает голову и встречается со мной взглядом, серые глаза холодно скользят по моей фигуре, не выказывая удивления. Он отпивает глоток чая из керамической чашки и спокойно продолжает начатую речь:

— Как я уже сказал, улик против вас нет, Гильдия защищает своего члена, клан не будет начинать дело. Налог для вашей семьи остаётся двадцать пять процентов, но сбывать продукцию и получать материалы вы можете теперь только через клановых скупщиков. Я лично уважаю талант твоей рунной работы, Кай, поэтому приехал сам, а не прислал гонца, — он откладывает чашку на деревянный поднос, проводит медленным оценивающим взглядом по мне и поворачивается обратно к отцу: — Есть одно условие, чтобы всё оставалось как прежде. Отдай мне твою дочь в жёны. Я как раз овдовел в прошлом году, а у неё хороший талант к рунам, мы будем работать вместе.

Я замираю на пороге, кровь отливает от лица, холодея от неожиданной наглости, мама тихо вздыхает и сжимает край полотняного передника до побелевших пальцев, а отец медленно сжимает пальцы на краю верстака и холодно отвечает:

— Простите, Олаф. Я уже говорил вам на прошлой неделе, моя дочь не предмет торга, и я не отдам её.

Олаф не меняется в лице, только чуть приподнимает светлую бровь, уголки губ его чуть дергаются в холодной усмешке — словно он заранее точно просчитал этот ответ.

— Я предвидел такую твою упёртость, Кай. Но подумай хорошенько: если ты откажешь, клан не оставит тебя в покое. У них давно есть виды на твою мастерскую и на все твои уникальные наработки по боевым рунам, а Гильдия не сможет прикрывать тебя вечно, когда клан начнёт давить по полной.

Он медленно поднимается со стула, ткань его дорогой шерстяной куртки чуть шуршит, он поправляет потемневшую серебряную цепь Гильдии на груди и идёт к выходу, начищенные кожаные ботинки тихо стучат по протёртому деревянному полу.

— Я даю тебе три полных дня на размышление. До встречи.

Он выходит за порог и вместе с двумя ожидавшими его бойцами, направляется в сторону площади, к клановому крейсеру.

Мать тихо подходит к отцу и кладёт ладонь ему на плечо, он не отрывает тяжёлого взгляда от недоделанной руны ускорения на верстаке, пальцы его сжимаются всё сильнее. Я всё ещё стою у двери, не разжимая пальцев на холодной стальной рукояти пистолета под грубой курткой, и остро чувствую всей кожей: с сегодняшнего дня ничего уже не будет как прежде.