Рунистка из глубин. Том 1 - Владимир Сергеевич Лукин

Глава 3. Обломки и надежды

12 сентября 3760 года. Пятница. Миранде Лунн 16 лет.

За окном уже стемнело, солёный ветер раскачивает рунный фонарь на крыльце, его жёлтое мерцающее свечение прыгает по стенам мастерской из прессованных одеревеневших водорослей — на каждой плите слабо голубеет защитная руна от влаги, которую Кай нанёс лет пять назад, когда мы только переехали в этот дом. В небольшой рунной печи из термостойкого пластика мягко горит синеватым светом руна нагрева, не давая остыть ужину, от чашек с островным травяным чаем всё ещё идёт лёгкий пар, но тунец с гарниром из тушёных овощей так и остался нетронутым на большом керамическом блюде.

Мама убирает тарелки в старый резной шкаф из прессованного пластика, пальцы её чуть дрожат, она упирается лбом в его холодную дверцу и старается не смотреть нам в глаза, сдерживая всхлипы.

— Мира, — произносит отец, с трудом подбирая слова. Видно, что он очень переживает из-за случившегося, на лбу выступили крупные капли солёного пота. — Я давно знаю Олафа и понимаю, что он не отступится от своего желания взять тебя в жёны, — он замолкает на мгновение, потом тяжело спрашивает. — Ты хочешь стать его женой?

— Нет! Ни за что! — я стучу ладонью по столу, плечи мои трясутся от возмущения и страха, в горле встаёт ком. — Я люблю Яна!

Мама только качает головой, вытирая мокрую от слёз щёку краем выцветшего холщового передника, а отец тяжело вздыхает и проводит широкой шершавой ладонью по лицу, произносит:

— Опять он… Я тебе сколько раз говорил не общаться с ним. Ты же знаешь, что его отец контрабандист, и Ян также идёт по его стопам. Ты представляешь, какое будущее тебя ждёт, если ты останешься с ним?

— А мне всё равно! — я кричу, отшатываясь от стола и ещё крепче прижимая к себе сумочку с пиратской картой, что мне передал Ян. — Я хочу быть только с ним!

За окном ветер усиливается, бьёт солёными брызгами в окно из толстого морского стекла, рунный фонарь на крыльце качается ещё сильнее, от чего тени по стенам прыгают как живые — это добавляет напряжения в и так тяжёлый разговор.

— Это твоё окончательное решение? — Отец откидывается на спинку скамьи, сцепляет пальцы на столе и внимательно смотрит на меня, в его глазах смешивается тревога за меня и тихая гордость за моё упрямство.

— Да! — я сжимаю челюсти и отвечаю твёрдо, не отводя взгляд.

— Хорошо. Я его принимаю, — отец проводит широкой шершавой ладонью по вспотевшему лбу, потом достаёт из-под скамьи старую железную шкатулку, обитую потрескавшейся морёной кожей морского ската, и отпирает её блестящим медным ключом с руной отпирания. Замок скрипит на весь дом, и мать чуть вздрагивает у шкафа, сильнее сжимая край дверцы.

Отец выкладывает на стол тяжёлый кожаный мешочек, туго перетянутый пеньковым шнуром, и толкает его ко мне по скобленому столу из прессованных водорослей.

Я с удивлением моргаю, не понимая, что происходит, и чуть склоняю голову.

— Что это? — спрашиваю я, кивком указывая на тяжёлый мешочек, пальцы мои всё ещё сжимают край скатерти, на которой проступило пятно от чая.

Отец вытирает солёный пот с ладони о грубую ткань рабочих штанов и поднимает свой прямой, твёрдый взгляд на меня.

— Здесь сто золотых монет, немного серебряных и несколько морских кристаллов под завязку наполненных морским эфиром.

Я широко раскрываю глаза от удивления, у меня перехватывает дыхание, ком подступает к горлу. Это целое состояние! Я и не подозревала, что у нас в доме хранится такое богатство.

— Зачем ты мне это всё показываешь? — в груди уже стало разгораться неприятное предчувствие беды, сердце колотится всё быстрее о рёбра, отдаваясь глухим стуком в ушах.

Отец тяжело вздыхает, отводит глаза в сторону тёмного окна, где ветер бьёт солёными брызгами о толстое стекло, и медленно заговорил, голос его звучит глухо, с заметной обречённостью:

— Олаф не отступит, и клан Роар будет давить на меня, пока я не соглашусь. Я не отдам тебя, но и постоянно защищать не смогу. Поэтому тебе придётся покинуть деревню.

Я впиваюсь побелевшими пальцами в край скатерти из грубого холста, ногти вдавливаются в ладони. Ткань натягивается и сдвигает чашку с остатками чая, на холсте расплывается тонкое тёмное пятно — у меня холодеют кончики пальцев от услышанного.

— Покинуть деревню?! Ты прогоняешь меня?

Отец откашливается, переминает в пальцах обрывок пеньковой верёвки, кожа на его костяшках натягивается. Он продолжает тише, голос его чуть дрожит от волнения:

— Не прогоняю. Но ты не можешь оставаться здесь. Если Олаф что-то вбил себе в голову, то это надолго. Лучше чтобы тебя уже не было в деревне, когда он появится в следующий раз.

Я перевожу беспокойный взгляд с отца на маму, что всё так же замерла у шкафа, плечи её продолжают дрожать от сдерживаемых всхлипов.

— Но он же попытается отыграться на вас, если меня не найдёт, — произношу я с тревогой, голос почти срывается на шёпот.

— Не переживай, мне не впервые с ним ссориться, как-нибудь переживём, — отец с любовью смотрит на меня, уголки его губ чуть подрагивают. — Главное чтобы ты была в безопасности.

Я поднимаю глаза на отца, в горле до сих пор стоит колючий ком от тревоги, я пытаюсь выровнять сбившееся дыхание, чтобы голос не дрогнул.

— И куда я должна отправиться?

— В столицу.

— В столицу? — я непроизвольно распахиваю глаза шире, острое удивление перекрывает даже давящую тревогу за родителей. — Но что я там буду делать?

— Учиться, — произносит отец. Он достаёт из шкатулки запечатанное пергаментное письмо с выцветшей пятнистой печатью Академии и кладёт его поверх мешочка. Шершавые пальцы его чуть касаются моей дрожащей руки. — В Столичную магическую Академию, на факультет Рунных Мастеров. Ты с десяти лет тайком рисуешь собственные руны в старой отцовской тетрадке, я всё видел, но не говорил. Давно копил на твоё обучение, по монетке откладывал с каждого заказа. Мой старый учитель преподаёт там, он обещал помочь с поступлением. Под защитой Академии Олаф не посмеет тебя