Бывшие одноклассники. Училка для миллиардера - Саяна Горская
Сатурн вращается, как баскетбольный мяч.
– Самая несчастная планета, – хмыкает Ян.
– Почему?
– Окольцована.
– Юморист. А ты у нас, значит, противник браков?
– Знаешь, Иванова, как говорят: хорошее дело браком не назовут.
– О, цитируешь великих!
– Даёшь общество, свободное от брачных оков!
– Ты мог бы быть революционером, – бросаю находу и иду дальше.
– Возможно, я и есть революционер, – Ян идёт за мной, засунув руки в карманы брюк. Запрокидывает голову, разглядывая искусственное звёздное небо. – Бросаю вызов системе, веду за собой людей, свергаю старый порядок…
– Да, и устраиваешь фальшивую пожарную тревогу забавы ради.
– Ну вот, опять ты обесцениваешь мою гениальность.
– Я бы сказала, это не гениальность, а подростковое бунтарство.
– А ты у нас значит взрослая и серьёзная девочка, да?
– Конечно.
– Хочешь проверить?
– Что?
Вместо ответа Ян вдруг запрыгивает на платформу в центре зала, расправляет плечи и, заложив руку за спину, открывает рот.
– Allons enfants de la Patrie!
Я вздрагиваю от неожиданности.
– Ян, ты с ума сошёл?!
Он лишь делает шаг вперёд, возвышаясь надо мной. Его бархатный голос заполняет зал.
– Le jour de gloire est arrivé!
Ян поёт громко. С надрывом. Голос его отражается эхом от купола. Планеты под потолком дрожат в свете софитов.
Не знаю, смеяться мне или закрыть лицо руками от стыда.
– Петров, слезь оттуда немедленно! Так нельзя!
Но он, конечно, не слушает.
Он буквально живёт моментом – воображает себя революционером, стоящим на баррикадах с алым знаменем в руках. Революционером, ведущим народ в бой под величественный марш «Марсельезы».
– Contre nous de la tyrannie, l’étendard sanglant est levé!
Не сдержавшись, хохочу.
Он такой дурак! Но, чёрт, как же хорош он в этом образе.
Ян спрыгивает вниз, приближается ко мне.
– Что это было?
– Домашнее задание, – делает ещё пару широких шагов.
– Но почему «Марсельеза»?
Ян останавливается совсем рядом.
– А почему нет? – Поддевает меня пальцем за подбородок. – Итак, училка… Революция или смерть?
Его губы близко-близко…
И горячее дыхание опаляет мои щёки.
Мысли скачут синусоидой, беспорядочно переключаясь с русского на французский и обратно, а потом вдруг стихают, превращаясь в прямую линию, констатирующую смерть моей способности думать трезво.
Боже, Иванова! Очнись!
О чём ты вообще думаешь?!
Он ведь снова издевается, как тогда, как раньше! Как…
Зажмуриваюсь. Отступаю на шаг.
– Лучше… Лучше просто французский.
Ян кивает, закусывая губы.
– Как скажешь, – разворачивается резко на пятках.
Идёт вперёд, в следующий зал. Не оглядывается, находясь в полной уверенности, что я следую за ним.
А я следую.
В этой части планетария царит дух первооткрывателей. Вдоль стен установлены капсулы и модули, уменьшенные копии реальных кораблей, бороздивших космос. Здесь темно, освещение приглушённое, и только отдельные экспозиции подсвечены холодным неоновым светом.
В углу под стеклом лежит подлинный лоскут ткани с теплозащитного покрытия спускаемого аппарата – обугленный, потрёпанный, но вернувшийся домой.
– И всё же, – останавливаюсь у макета шаттла. – Почему ты против брака?
Лицо Яна отражается рядом с моим в стекле витрины.
– Я не против брака, – его глаза смело встречают мои. – Я против любого рода зависимостей. А зависимость от человека – самая жуткая из всех.
– У нас у всех есть зависимости, это нормально.
Ян ухмыляется.
– О да, готов поспорить, ты жить не можешь без своей коллекции… Хм, марок? Красивых пуговиц? Или, может, фигурок китайских котиков, которые машут лапками?
Прикрываю ладонью рот в притворном возмущении.
– По-твоему, я настолько скучная?
– Естественно. Скажи ещё, что я не прав.
Выдерживаю драматичную паузу.
– Не прав. Я коллекционирую билеты из кино и музеев.
Ян хохочет.
– Боже, Иванова, да ты самый скучный и предсказуемый человек в мире!
– Ну прости, что не собираю черепа редких птиц! – Отворачиваюсь. Но чувствую на себе его пристальный, внимательный взгляд. – Как ты вообще устроил всё это с пожарной сигнализацией?
– Планетарий принадлежит моему другу.
– И он согласился лишиться прибыли за целый выходной день ради твоей прихоти?
Ян делает неопределённый жест.
– Ну, предположим, прибыли он не лишился.
– Во сколько же тебе обошёлся сегодняшний урок? – Взлетают шокировано мои брови.
– Не дороже денег. Деньги вообще ничего не стоят, если на них нельзя купить эмоции, – улыбка Яна меркнет. – Вот ты, Иванова, испытываешь сейчас эмоции?
Эмоции.
Испытываю ли я их? О, определённо!
Но совсем не те, что мне хотелось бы.
Игнорируя последний вопрос, ухожу вглубь зала, надеясь что физическая дистанция поможет разорвать и этот ненужный ментальный контакт, который между нами установился.
Останавливаюсь у макета «Аполлона-11», с преувеличенным интересом всматриваюсь в маленькую фигурку космонавта, шагающего по серой, пыльной поверхности Луны.
Становится очень тихо – шагов Яна тоже больше не слышно.
Оглядываюсь.
Он сидит на скамье напротив экспозиции высадки на Луну. Спина прямая, руки сложены на коленях, а взгляд устремлён куда-то в пустоту. Над ним – огромный экран, на котором вращается Земля, такая родная, но такая далёкая. И Ян – словно астронавт, застывший в одиночестве среди безграничного космоса.
Вокруг него – холодная тьма, безвоздушное пространство.
Никого рядом.
И в этот момент он кажется мне самым одиноким человеком во всей Вселенной.
– Ян, я думаю, что… – Договорить не успеваю. В моей сумочке звенит будильник.
– Ты думаешь, что наше занятие подошло к концу?
– Похоже на то.
– Домашнее задание будет?
– Да, нужно… Нужно выучить стихотворение. На этот раз выбери что-то без призывов к защите революционных идеалов.
– Понял, – усмехается Ян, но взгляд его остаётся странно-печальным. – Выход сама найдёшь?
– Найду.
– Да, кстати. Это тебе, – лезет во внутренний карман пиджака, достаёт билет в планетарий, вкладывает в мою ладонь. – Для коллекции. До субботы, Иванова.
Уходит, оставляя меня в непонятном смятении.
Глава 9
Юля.
Понедельник – день тяжёлый, особенно если в расписании стоит урок у восьмого «Б». Эти детишки способны вынуть душу, выпить всю кровь до последней капли и довести до нервного срыва кого угодно за экстремально короткий срок.
Дар, не иначе.
Открываю дверь в кабинет и вхожу.
– Bonjour, madame, – встречает меня нестройный хор голосов.
– Bonjour, les enfants, – обвожу взглядом учеников.
Они поспешно прячут телефоны и шелестят страницами учебника, делая вид, что готовятся к уроку. Матвей сидит за своей партой, оперевшись лбом в сложенные на столе руки.
Прижимая журнал к груди, оглядываю украдкой кабинет.
Кажется, всё чисто.
На доске нет дурацких надписей, на столе – неприятных «сюрпризов».
Откладываю журнал, записываю мелом тему.
Оборачиваюсь.
Матвей сидит, уткнувшись взглядом в стену. Он ни разу не посмотрел в мою сторону с того момента, как я вошла. Либо притворяется прилежным учеником, либо вынашивает
