Бывшие. Ненавижу. Боюсь. Люблю? - Аелла Мэл

близки, — его голос дрогнул, стал тише, но от этого каждое слово звучало весомее. Он провёл пальцем по фотографии, где Айка, уже почти взрослая, смеётся, запрокинув голову. — Если бы я настоял тогда, чтобы она познакомила меня с парнем, в которого влюбилась… Может, смог бы её защитить. Айка всегда была разумной, и я никогда не сомневался в её словах, в её выборе. Она точно знала, чего хочет от жизни. И какой человек ей нужен.

— Беслан? — тихо спросила я.

— Да. Но она не рассказывала о нём ничего. Даже имени не называла. Я был так увлечён созданием своей секции с Джамалом… что пропустил в её голосе по телефону ту самую нотку. Ту ноту беспомощности и страха. А этот подлец… он напоил её. И на следующее утро заявил, что теперь она его игрушка.

Я закрыла рот рукой, чувствуя, как подступает тошнота. Я слышала о Беслане разное, но чтобы такое…

— Она пыталась скрыться. Но он угрожал. Говорил, что всем расскажет, и виноватой выставит именно её. Что её же и опозорят. А когда она узнала, что беременна… — Марат зажмурился, его челюсть напряглась. — Она ходила к нему, умоляла. Вставала на колени. Просила хотя бы просто жениться, взять ответственность. Он смеялся ей в лицо. Велел «избавиться» от ребёнка. А иначе… обещал подставить нашего отца. И… тронуть Залинку. Угрожал, что и меня уничтожит. Он названивал ей каждый день, чтобы проконтролировать, выполнила ли она его приказ.

— Господи… — вырвалось у меня шёпотом. Слёзы текли по щекам сами собой, горячие и горькие. — Какой же он подлец!

— Я до сих пор помню, как она лежала на своей кровати… — его голос оборвался, стал беззвучным. Он сидел, сгорбившись, с опущенной головой, и казалось, всё его большое тело сжалось от этой невыносимой памяти. Я не раздумывала. Просто обняла его, притянула к себе, прижала его голову к своему плечу. Он сначала замер, а потом его плечи задрожали. Молча, беззвучно. Но я чувствовала, как моя кофта становится мокрой насквозь. Он плакал. Это «чудовище», этот грозный, неуправляемый мужчина… плакал, как потерянный ребёнок.

— Надо было избить его! Подать в суд! — вырвалось у меня сквозь слёзы, от бессильной ярости за него, за его сестру, за всю эту чудовищную несправедливость.

— В суд? — он тихо, горько усмехнулся, осторожно отстраняясь. Его глаза были красными, но взгляд — пронзительным. — Избить? Я приходил к нему в дом. Ударил. Пару раз. Но между нами встали его родители и… дядя. Дядя, который занимал тогда очень хорошее кресло в верхних эшелонах. Полгода мы с отцом боролись. Бегали по кабинетам, искали правды. Наняли адвоката. Самого дорогого, какого смогли найти. Отдали ему все улики — переписку, где Беслан угрожал, записи разговоров, всё. В день суда наш адвокат не пришёл. Беслана оправдали. А мою Айку… назвали гулящей. Сказали, она сама виновата, что «прыгала по койкам».

— Они… подкупили? — спросила я, не веря, что такое возможно.

— После суда, — продолжил он, глядя куда-то в пространство перед собой, словно снова видя ту сцену, — прямо на наших глазах, Беслан и его дядя развели костёр у здания суда. И сожгли всё. Все наши улики, все бумаги, все надежды. Просто так. Нагло, в открытую. Отец… у него сердце не выдержало. Сначала потеря дочери, а потом и этого циничного издевательства. Он умер у меня на руках. — Голос его сорвался. — На его похороны даже родственники не пришли. Все предпочли откреститься. Весь город встал на сторону сильного. Наша семья была растоптана и выброшена на свалку.

Я не могла сказать ни слова. Просто сидела и смотрела на него, на этого сломленного, но всё ещё не согнувшегося человека, и понимала, что моя собственная боль, мои обиды — они были лишь эхом, слабым отзвуком той адской какофонии, что звучала в его душе все эти годы.

— Марат, мне так жаль… Ты имел право мстить. Ты действительно имел на это право! Но… — я запнулась, подбирая слова. — Но Рукия… Рукия-то ведь не была при чём? Она была просто девушкой, как и Айка.

— Рукия не виновата? — он медленно повернул ко мне голову, и в его глазах вспыхнула старая, выжженная боль, смешанная с горькой иронией. — Хочешь знать, что сказала твоя лучшая подруга, твоя Рукия? — Марат сделал паузу, и в тишине комнаты его следующий слова прозвучали ледяными осколками, врезаясь в память. — «Ненормальная девчонка, честное слово. Сама виновата — дала зелёный свет, согласившись встречаться тайком. Да ещё и забеременела. Сделала бы аборт — и всё, делов-то на пять минут. Всего лишь переспала с парнем — и всё. Будто пару миллионов у неё украли. „Ты запятнал мою честь“. Пусть спасибо скажет, что вообще её коснулся мой красавец-брат. Он стал её первым, а она… Да и правильно, что они там подыхают, она с отцом. Приняли бы деньги и свалили бы из города, но нет — захотели наказать». Это дословно, Айнура. Именно так и сказала твоя Рукия.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Рукия… Она могла такое сказать? О смерти человека? О чужом горе? Это была не просто жестокость. Это было бессердечие, граничащее с садизмом. Тем более виновником всего что произошло с этой семьей являлся ее брат

— Она… так сказала? — мой голос был едва слышен.

— Именно так. — Он смотрел на меня, и в его взгляде уже не было обвинения. Была лишь усталая, беспощадная констатация факта. — Потому я и подумал… раз провести ночь с мужчиной она считает пустяком, плевым делом, пусть сама на своей шкуре поймёт, что это такое. Они вынудили нас бежать из родного города, из дома, который мы строили своим трудом. Как изгнанников. И перед тем как уехать навсегда… я похитил её. Но я, Айнура… я не мог. Не мог даже в самом страшном гневе допустить мысли, чтобы тронуть девушку, не будучи с ней в браке перед Всевышним. Поэтому был никах. В тот момент я был ослеплён яростью и болью. Но я клянусь всем, что для меня свято… я понятия не имел, что в ту ночь в комнате вместо Рукии была ты.

Он закончил. Тишина воцарилась в комнате. Я сидела и смотрела на свои руки, в мыслях осколки своего прошлого, своего падения. Вся картина прошлого предстала