Нарушая дистанцию - Элла Александровна Савицкая

— В качестве отвлекающего маневра. Решил, что ему удастся эмоционально тебя расшатать. Но этот неудачник даже на это не оказался способным.

— Почему же? Немного все же удалось. Просто вы просчитались, полагая, что я все еще его люблю.

— Да. Твоя увлеченность Рудневым оказалась сильнее, — полковник уверенно хохочет, — но даже несмотря на это, ты доверяешь только себе, Ира. Вас женщин, если обидеть, вы потом злитесь на весь мир и всё решаете сами. Хотя в данном случае — мне это на руку. Никто даже не узнает, что ты здесь была. А я… я уеду в срочную командировку, а потом вернусь и буду крутить свою машину дальше.

— Свою ли? — решаю узнать все до последней детали, — Или Левшина?

— Левшин заграницей, трусливо прячет свой зад. Все его дела вел Чижов.

— Больше он вести их будет не в состоянии.

— Ты думаешь, я не найду того, кто станет новым исполняющим? Умоляю тебя. А теперь, ступай сюда, у меня мало времени, — указывает головой налево.

Перевожу взгляд ему за спину, замечая бесшумное движение Никиты в нашу сторону. И понимаю, что нужно выиграть еще как минимум секунд двадцать.

— Знаете, Иван Львович, я всегда считала, что вы — пример полковника. Лишний раз не накажете, прикроете, если надо.

— Так и есть. Я для своих на многое пойду. Только если эти свои не превращаются в угрозу.

— Да. Вы очень предусмотрительны, — между Никитой и полковником остаются считанные сантиметры, — единственное, в чем вы просчитались — так это в том, что моя обида на мужчин всё ещё сильнее меня.

Он с подозрением хмурится, в глазах проносится немой вопрос.

— И я действительно всегда борюсь за справедливость. В моем случае сегодня — справедливо и правильно было приехать сюда не одной.

Мужское лицо в секунду бледнеет. Терехов делает рывок назад, но не успевает обернуться, как Никита бьет его пистолетом по затылку. Выстрел таки успевает прогреметь, но пуля уходит в молоко, а сам полковник отрубается в бессознанке.

Я наконец опускаю затекшие руки и выдыхаю.

— Ты догадался что-нибудь записать? — спрашиваю Никиту, пока он застегивает за спиной полковника наручники.

— Не все, но того, что успел достаточно на лет так двадцать.

Подойдя ко мне, он внимательно всматривается в мое лицо.

— Ты в порядке?

— Да, — прячу лицо у него на груди, чувствуя, как сердце успокаивается после затяжного маршброска.

Мужские руки бережно оплетают меня и прижимают к нему.

— Ты молодец, капитан Волошина, — рокочет мне с гордостью на ухо.

— Я была не одна, — поднимаю глаза, натыкаясь на теплый взгляд любимых ореховых глаз.

— Мы — молодцы, — исправляется справедливо, а потом прижимается к моим губам своими.

Я плыву и на этот раз, не в переносном смысле, от харизмы моего гаденыша, а в самом прямом.

В голове расплываются круги, ноги размягчаются.

Что за чертовщина?

— Ээээ, Ира, Ир! — ловит меня Никита, — Ты чего? Ты в порядке?

— Ммм, кажется, нет.

Меня мутит и очень хочется лечь.

— Странная реакция на адреналин, — мямлю, держась за Никиту.

— Не похоже это на адреналин.

Согласна. Я переживала его не раз, и еще никогда не было вот такого.

Усадив меня на диван, Никита вызывает ребят и скорую, а я пытаюсь понять какого черта происходит.

С чего вдруг такое состояние?

50. Ира

Домой в машине мы едем молча.

Мне дали таблетку глюкозы, направили завтра к терапевту и гинекологу, а сегодня выдали тест на беременность, который показал две полоски.

Две красные полоски, одна из которой была яркой, а вторая — едва заметной.

Сжав в пальцах ремешок от сумки, бездумно смотрю на то, как снежинки падают на лобовое стекло и тут же таят. Тест лежит в одном из кармашков, он крошечный, но ощущение, будто прожигает ткань и добирается до моей собственной кожи.

Перевожу взгляд на Руднева. Его пальцы крепко сжимают руль, плечи напряжены, лицо как каменная маска.

Понимаю его, конечно. Я сама в шоке. В таком, что не получается даже думать. Мысли, как мёд — не могут сконцентрироваться и растекаются по поверхности черепа.

Сердце сжалось еще в момент, когда начала прорисовываться вторая полоска, и так и не отпускает. Бьется гулко и тихо, словно в опаске.

Мы подъезжаем к моему дому, я выхожу из машины. Иду вперед, и слышу, что Никита направляется следом. Время — три часа утра. Весь честной народ спит и видит сны, а мы поднимаемся на лифте на этаж, входим в квартиру.

Я скидываю пальто, а Никита вешает его на плечики и потом отправляет в шкаф. Пока он разувается, я прохожу на кухню.

Герда к нам даже не выходит. Три часа утра — какие могут быть встречания загулявших хозяев?

Этими мыслями я на самом деле банально стараюсь себя отвлечь. Отвлечь от разговора, который неминуемо случится в ближайшие несколько минут и повлечет за собой… Что он повлечет? Я не знаю.

Никите двадцать пять. Он, когда добивался меня, вряд ли рассчитывал на столь стремительное развитие событий. Знакомство с родителями не в счет. Оно не влечет за собой бессонные ночи с малышом, перманентную усталость, которая у нас и так не проходит. Но и совсем ответственность с него снимать нельзя. Раз уж так вышло, что мы оба были слишком заняты собственным удовольствием, а не вопросом защиты, то и оба будем её нести.

Взрослые отвечают за свои «факапы», как он говорит, по-взрослому.

Руднев входит на кухню собранный. Лицо нечитаемое. От парня, который щеголяет ямочками сейчас нет и напоминания.

Сердце колет от этого наблюдения и … разочарования, которое скребется где-то глубоко внутри.

Так, Ира, прекращай. Ты уже должна быть научена не ждать от мужчин большего, правда же?

— Значит так, — беру удар на себя и начинаю первой, хоть голос и срывается.

— Стоп, — прерывает меня вдруг Никита, выставив вперед руку, — дай я скажу, а потом уже ты. Потому что ты сейчас начнешь нести хуйню, я взбешусь и это закончится непонятно чем.

Захлопываю рот, с силой заламывая собственные пальцы.

— Давай будем смотреть на ситуацию объективно, — звучит серьезно его голос, — мне двадцать пять.

— Я в курсе, — бросаю раздраженно, уже примерно догадываясь как будет звучать речь дальше.

В горле неприятно скребет, грудь обдает волной обиды, которой я конечно же ему не покажу.

— У тебя только начинается карьера, — едко продолжаю его мысль.

— При чем здесь? — дергает бровью Никита. — Мне двадцать