Бывшие. Ненавижу. Боюсь. Люблю? - Аелла Мэл

Она долго молча смотрела на меня, а потом вновь опустила глаза к моим рукам, продолжив свою работу. Я уже был почти уверен, что она промолчит, отвергнет эту просьбу, и не стал настаивать. Когда последний след красного лака исчез, она встала, помыла руки и направилась к выходу из кухни.

— Не обещаю, что буду всегда такой же, как сегодня, — тихо сказала она, уже стоя в дверном проёме спиной ко мне. — Но и отгораживаться не стану.

И ушла. Но этих слов мне хватило. Они прозвучали для меня как награда. Я остался сидеть за кухонным столом, и сердце билось так, будто я только что взобрался на седьмое небо.

Именно с этого дня всё начало медленно, но верно меняться. Лёд между нами треснул. Айнура больше не ходила по дому как натянутая струна, не следила за мной настороженным взглядом. Она стала спокойнее, мягче. Иногда, в моменты наших общих игр с Амирой, я ловил на её губах лёгкую, настоящую улыбку. Она стала присоединяться к нашим дурачествам: мы вместе рисовали огромные картины на ватмане, спорили, кто каким цветом будет закрашивать, вместе ходили на прогулки, в парк. Иногда мы выбирались всей компанией с семьёй Джамала. Дети резвились в игровом центре, а мы, взрослые, шли в боулинг, кино или, ставшее уже любимым место, на каток. Айнура ходила туда с особым энтузиазмом — она делала заметные успехи и уже могла скользить медленно, но уверенно, без моей поддержки.

Ровно две недели мы прожили в этом хрупком, но таком прекрасном сне. Мы были похожи на настоящую, счастливую, обычную семью. И, кажется, так могло бы продолжаться и дальше, если бы не я. Не моя собственная, глупая, роковая ошибка. Я сам, своими руками, разрушил то, что с таким трудом строилось.

В тот выходной мы все были дома. Я обещал Амире нарисовать красками огромного единорога на плакате для её комнаты. Мы все втроем усердно трудились: Амира выводила контур, я закрашивал крупные детали, а Айнура прорисовывала мелкие узоры на гриве. Когда последний мазок был сделан, дочь, перепачканная в краске, с хитрой улыбочкой подошла ко мне и, обмазав ладошки, оставила два ярких отпечатка на моей белой футболке.

В тот же миг перед глазами, как вспышка, встало другое воспоминание: Айка, смеющаяся, оставляет такие же разноцветные ладошки на моей старой майке. Я застыл, на мгновение унесённый в прошлое. И этого мгновения хватило Амире, чтобы измазать мне щёку. А потом, откуда ни возьмись, сзади подкралась Айнура и шлёпнула по моей спине своими раскрашенными руками.

— Папа, ты теперь самый красивый! — заливисто хохотала Амира, разглядывая своё творение.

— Прямо загляденье, — сдерживая смех, добавила Айнура.

— Ага, — медленно обернулся я к ним, демонстративно поднимая свои, тоже покрытые краской, руки. — Сейчас две красавицы станут моими соучастницами. Кто первая?

— Мама! — визгнула Амира и, со смеху толкнув Айнуру прямо ко мне, пустилась наутек.

Чтобы удержать равновесие, я инстинктивно схватил Айнуру за плечи, а её руки легли мне на предплечья. Мы оказались слишком близко. Я почувствовал тепло её тела, запах её шампуня — лёгкий, цветочный.

— Извини, — прошептала она, и её дыхание коснулось моей кожи. Она резко отступила, будто обожглась. — Эй, хулиганка, куда ты⁈ — крикнула она в пустоту коридора и бросилась вдогонку за дочерью, стараясь казаться веселой и естественной.

Я стоял, пытаясь проглотить внезапно подступивший к горлу ком, и лишь через пару секунд опомнился и рванулся за ними. Полчаса мы носились по дому, изображая погоню, и дом наполнился смехом и топотом ног.

— Всё, пора закругляться, — наконец объявила Айнура, взглянув на часы. Её щёки были румяными, дыхание сбившимся. — Скоро Лена с Саидом приедут за тобой.

— Ай! — вскрикнула Амира. — Саид едет, а я ещё не готова! — И она помчалась в ванную.

— Аккуратно там!

— Всё хорошо, мам! Он уже скоро приедет, а я некрасивая! — донёсся её голос.

Мы с Айнурой переглянулись и невольно улыбнулись. Наша маленькая принцесса явно «заболела» своей первой детской влюблённостью. Без конца говорила о Саиде и перед встречами с ним превращалась в маленькую кокетку. Джамал уже шутил, называя нас сватами. Они ещё дети, конечно, но в душе я уже мысленно благословлял это возможное будущее. Хотел бы я его увидеть… но видел ли я своё собственное?

Айнура пошла помогать дочери собираться, а я принялся убирать последствия нашей «творческой» деятельности. Краска была повсюду — на полу, на столах, на мне. Логичнее было сначала привести всё в порядок, а потом уже отмываться самому.

Проводив Амиру, Айнура вернулась и молча принялась помогать мне. И тут атмосфера в комнате изменилась. Резко и ощутимо. Веселье и лёгкость улетучились, сменившись густым, тяжёлым напряжением. Мы передавали друг другу баночки, кисточки, тряпки, и каждый раз наши пальцы ненароком соприкасались. Каждое такое мимолётное прикосновение било крошечной молнией, накаляя воздух всё сильнее.

Собрав последние принадлежности, я направился в ванную, чтобы всё сполоснуть. Одна из банок чуть не выскользнула у меня из рук, но её вовремя подхватила Айнура. Она помогла донести всё до раковины, поставила и развернулась, чтобы выйти. И… я не знаю, что на меня нашло. Бес, помутнение рассудка, накопленное за все эти дни напряжение — всё вместе. Я, как полный идиот, схватил её за локоть, развернул к себе и, не дав опомниться, прижал к стене, уперев руки по бокам от её головы. Наклонился так близко, что наши лбы почти соприкоснулись. Дышал тяжело, срываясь.

— Марат… — прошептала она, и в её голосе прозвучал не страх, а предупреждение. Она уперлась ладонями в мою грудь, пытаясь оттолкнуть. Но это сопротивление, эта близость, её запах — всё это взорвалось во мне лавиной, сметая все разумные доводы. Я схватил её запястья, мягко, но неумолимо прижал её руки к стене над головой и… поцеловал.

Это был не нежный, вопрошающий поцелуй. Это был взрыв, выплеск всего, что я так долго держал взаперти — вины, отчаяния, безумной, непрошеной надежды, тяги к этому единственному в мире источнику тепла, который я сам же и отравил. Поцелуй был грубым, требовательным, полным непрощения к самому себе.

Но ответа не последовало. Её губы оставались