Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

– Нет на тебе греха, – раздался вдруг голос над самыми головами женщин.

От неожиданности те вскрикнули и посмотрели наверх. Там, с полатей, выглядывала на них, сама хозяйка, бабка Котяжиха.

– А ну, бабоньки, подвиньтесь, – велела она, и с кряхтением спустилась по лестнице вниз, в сенцы, держа под мышкой несколько пучков свежей травы.

– Развесила, было, сушиться, да пришлось обратно лезть, сымать, понадобится она мне нынче для дочери твоей.

Бабка Котяжиха ткнула пальцем в Маланью.

Та вздрогнула, спросила робко:

– Я ведь ещё ничего рассказать не успела…

– Дак сейчас расскажешь, – бабка Котяжиха махнула рукой, приглашая в избу.

Маланья пошла вслед за ней.

– А ты чего стоишь? Али особое приглашение нужно? – обернулась бабка Котяжиха на пороге, глядя на незнакомку.

Та робко переминалась с ноги на ногу:

– Да я думала, мы по очереди.

– Нет, – покачала головой бабка Котяжиха, – В один клубочек нитки-то ваши тянутся. Одним разом и развязывать, стало быть.

Переглянулись Маланья с незнакомкой, ничего не поняли, да всё же вслед за хозяйкой заспешили. В избе указала бабка Котяжиха гостьям своим на табуретки, что у стены стояли, а сама к столу прошла, принялась из каждого пучка травы понемногу брать, рвать да в горшочек бросать.

– Ну что молчите, рассказывайте, с чем пожаловали. Ты, Маланья, и начинай!

Помялась Маланья, вроде как неловко при постороннем человеке такие вещи говорить, да потом решила, что любовь к дочери сильнее стыда, и принялась рассказывать о своей беде, о том, что привело её сюда. И про сны поведала, и про тоску Валюшкину и хвори, невесть откуда взявшиеся, и про то, что зятя как подменили, на себя стал непохож, и про Гришкины слова о том, что девка чужая в их дворе была да вроде как прикопала что-то. Маланья то место, на которое Гришка указал, осмотрела, там и вправду земля потревожена. Да только испужалась она поглядеть, есть ли там что али нет. Решила к бабке Котяжихе за помощью прийти. Молчит бабка Котяжиха, ничего не отвечает, лишь травы всё теребит да в горшок кладёт, после принялась их пестиком мять да толочь, словно и нет никого в избе окромя её, будто и не слушала она слова Маланьи. Но вдруг глаза подняла на вторую женщину, бросила коротко:

– Теперь ты рассказывай.

Женщина помолчала, промокнула глаза платочком и начала своё повествование, ничего не утаила, всё поведала.

– Наталья-то моя вовсе ума лишилась, волосы свои да испражненья ест. Всё тело себе исполосовала, будто ножом, раны гниют, а ведь нет у неё под рукой ничего, чем бы она могла вредить себе, а с постели она и не встаёт уж сколь времени.

А после расплакалась:

– На вас моя последняя надежда, слышала я про вас много хорошего, что людям вы помогаете, так может, и моей доченьке сумеете помочь.

А бабка Котяжиха снова молчит, будто и не слушала вовсе всё это время. Из печи кипятку достала в чугунке, травы запарила, да накрыв сосуд крышкой, поставила в печь томиться. После повернулась к женщине и сказала ей:

– Проси прощения у неё.

И на Маланью указывает.

Ничего не поймут гостьи, одна на другую таращатся, то на бабку поглядят, то опять друг на дружку.

– Что? – спросила бабка Котяжиха, – Али до сих пор не поняли, что к чему? Твоя ведь это дочь во дворе была той ночью.

Ахнула незнакомка.

– Что же она там делала?

– Смерть принесла в дом Маланьи.

Теперь уже Маланья ахнула и ладошку ко рту прижала. И стало до них обеих доходить что к чему.

– Да не тот ли это Илья твой зять, которого Наталья моя любила? Да я уж думала, что позабыла она о нём, поняла, что насильно мил не будешь, – проговорила мать Натальи, – Ах ты, Господи, да что же она натворила такое?

И в ноги к Маланье повалилась:

– Прости ты меня грешную, что дочь такую вырастила! Не думала я, не гадала, что способна она на эдакую подлость. Да нешто она приворот сделала, бесстыжая?

– Хуже, – ответила бабка Котяжиха, – Сейчас сами всё увидите. Идёмте.

И пошли они втроём в Маланьин двор. Нашли то место, где по словам Гришки прикопано должно быть. Бабка Котяжиха сначала то место присыпала чем-то вроде соли, пошептала слова, а только после того щепочку взяла да рыть начала. И вырыла она из-под земли ящичек махонький, а в нём, как в гробу будто бы, кукла лежит страшная, из волос да перьев, из ниток да тряпицы чёрной смотанная. Женщины обе от страха плачут, и слова вымолвить не могут. А бабка Котяжиха к ним повернулась:

– Вот кто к вашим девкам во снах приходит – тот из чьих волос кукла эта связана. Вспоминай, кто у вас в селе помирал недавно из мужиков?

Задумалась мать Натальи:

– Да вроде только дед Илья и помер. Да он уж старый был.

– Всё так, – кивнула Котяжиха, – А теперь слушайте меня, я говорить стану. Имя у покойника то же, что и у милого Натальи. Хотела она, чтобы Илья её мужем стал, а Валентина на тот свет отправилась. По совету ведьмы чёрной сделала она страшное дело, и не побоялась ведь такой грех на душу взять – могилу осквернить! Откопала она покойного, да бороду ему отрезала, а те волосы ведьме снесла, та эту куклу сплела и научила, что делать нужно. Так бы и вышло по делу её, да только допустила она оплошность, это и спасло Валентину. Ножницы она в гробу у деда оставила. Через то и добрались до неё бесы. И не сама она себе вредит, это бесы её теми ножницами режут потихоньку. Скоро и вовсе в могилу сведут.

Повалилась мать Натальи на траву, побелела как снег, руки-ноги похолодели, губы посинели. Кинулась к ней Маланья, в чувство привела, воды из избы вынесла. После сказала:

– Тяжело мне прощать за такое, но всё же прощаю я тебя и дочь твою. Она уже своё получила, вон как страдает, ничего нет страшнее, чем рассудка лишиться да бесовские нападки терпеть. Только как же мне своей дочери теперь помочь, я не знаю.

– С Валентиной всё хорошо будет, я что надо сделаю, – сказала бабка Котяжиха, – За то не переживай. Вовремя ты пришла, ещё бы немного… Отвар мой пусть вдвоём с Ильёй пьют утром и вечером. Скоро и зятя отпустит, рассеется туман в голове, и Валя на ноги встанет.

– А с тобой, – повернулась она к матери Натальи, – У нас другое дело будет. Надобно покойнику вернуть то, что ему принадлежит. Только осквернены уже волосы его. Сначала я что надо сделаю, сожгу их, а уж пепел мы с тобой на могиле его и прикопаем.

– А ножницы как же?

– Забудь про них, – махнула рукой бабка Котяжиха, – Не в них теперь дело, да и не заберёшь ты их из рук мертвяка, крепко он их держит. Дам тебе тоже травы, Наталью поить, да соли наговорённой, насыплешь вокруг её кровати круг той солью, черти сквозь него не смогут пройти, чтобы вредить ей. А с утра к батюшке иди, чтоб причастить её попробовал, авось получится, сможет она вымолвить хоть слово, с моей травы должно у неё в голове проясниться. А дальше на всё воля Божия – что будет, то будет. Если и умрёт твоя дочь, дак хоть с отпущением греха, поисповедавшись. А если такая, как сейчас отойдёт, то прямая дорога ей в ад, на вечные муки. Такой страшный грех она на себя взяла, что и слов нет.

Всё по сказанному бабкой Котяжихой и сделали. Валентина оклемалась и дня через три уже бегала, как и прежде, здоровая и улыбчивая. Илья буянить перестал, сны срамные его отпустили, у жены прощения просил, говорил, мол, сам не понимает, что с ним творилось, словно пелена на глаза нашла. А Наталья после бабкиной травы пришла в кой-какой всё ж таки разум, говорить связно начала, на исповеди плакала сильно да каялась во грехе своём. Отпустил ей священник