В Китеже. Возвращение Кузара. Часть I - Марта Зиланова
Настька недовольно брела вслед за Сапогами-На-Каблуке и Уже-Не-Черными-Кроссовками к гимназии, тоскливо рассматривая вдавленные в землю камни и пробивающиеся сквозь них траву и мох, тоскливо провожала взглядом еще одни невыразительные ботинки и, как обычно, не обращала внимания на гул голосов. Как вдруг! Вот они. Интересные! Голубые Кеды.
В середине осени, в дождь — голубые кеды! Настька аж остановилась и продолжила смотреть на эту грязную, поношенную и такую прекрасную обувь. Она видела, что протектор на подошве стерся, задник отклеился от ткани и носок весь избит. И некогда белые шнурки не пропускали ни одной лужи. Идеально!
Привычный гул голосов остался где-то позади, и Настька засеменила за Голубыми Кедами, чтобы не потерять из виду. Рядом с ними шли когтистые собачьи лапы. Они изредка останавливались, и тогда Настька замечала припавший к земле черный влажный нос и коротенькие усы-вибриссы на темной морде. Настька собак не любила, но Кедам эти лапы, похоже, нравились. Так что и сама Настька тут же прониклась к ним теплотой.
Кеды шли не спеша. Не слишком высоко поднимались над землей, свернули от мощеной тропинки в траву. Она становилась всё влажнее и зеленее, и тут Настька заметила выступающие из-под земли, бугристые, раскидистые корни какого-то старого дерева. Так засмотрелась на эту вековую подземную пирамиду, что даже Кеды из виду потеряла. Испугалась. Завертелась вокруг — трава, трава, корни, озеро. Где кеды, где? Или когтистые лапы?
— Ты чего за мной увязалась? — прямо из-за спины раздался недовольный голос. Настька резко крутанулась на месте — они, Кеды! И не объяснить же. Уставилась на свои ботинки. Ну, посмотрите, Кеды, видите — мы тоже истоптанные и дранные. Мы тоже очень любим нашу обувь. Давай дружить!
— Ты с кем-то из учеников пришла? Слишком мелкая для «пятерки». Да и не видела я тебя, — бурчали Голубые Кеды. — Где твои родители? Или брат, сестра? Уф, пойдем, что ли, к гимназиям, может, потерял тебя кто.
И тут хозяйка кед совершила ужасное. Положила руку на плечо Настьке — а она так на обувь засмотрелась, что даже отшатнуться не успела.
В глазах у Настьки потемнело, в голову ударил сладковато-протухший запах. Она так надеялась, что всё это уже позади, но нет. Картинка: те же кеды, но совсем новые. Грязный пол, лужа, бутылки повсюду, слезы. Вот кеды бегут по темной тропинке вслед за кошкой. Кеды ступают по черным мраморным плитам. Слышат Ее шепот — шепот Бездны. Бегут по топи, спасаясь от змея, который только и хочет, что служить им, Кедам.
Уже не Кеды — Черные Берцы — старше. Завеса. Тьма. Непроглядная, густая, хоть ложкой черпай. Темные тяжелые потоки обвивают рыжую девушку плотным клубком. Она взлетает в небо, черной тучей затмевает солнце. Молнии! Гром! Небо разрывается на сотни маленьких осколков и кровавыми лужами рассыпается по улицам Китежа.
Кровь, кровь, кровь! Всюду кровь! Темные, светлые, дети, сколько детей! Лешие, волкодлаки и личи. Горы трупов пред ней. И тьма. Густая, глубокая тьма. И шепот, шепот, шепот, давящий на голову, гнетущий. Влекущий. Он манит ее, уже сейчас манит, только она сама делает вид, что не понимает. А впереди — рухнувшее небо и кровь. И не станет больше Китежа.
Ужас поглотил Настьку. Она кричала, билась об землю, пытаясь выбраться из этого видения. Звала Сапоги на Каблуке и Черные Кроссовки. А потом темнота спокойствия накрыла ее теплым пологом, и Настька, наконец, забылась.
* * *
Тьма ушла. Настька лежала на коленях у мамы, взгляд упирался в ее сапоги на каблуке. Нежная рука гладила по волосам. Родной голос нашептывал привычное: ' Скоро месяц ляжет спать, залезай скорей в кровать…'. Спокойно. Гул голосов рядом. Что случилось? Где она? Мамины руки такие нежные. Так хорошо. Кто-то всхлипывает. Брат в кроссовках говорит:
— Извини, она случайно за тобой пошла. Мы с мамой не заметили, как она ушла.
— Что⁈ Что она мне показала⁈ Что это было? — захлебываясь в рыданиях, спрашивал второй голос. Кеды? Да, красивые голубые кеды. С характером. Интересно, какая их обладательница?
— Ты видела что-то страшное? — настороженно спросил брат. — Моя сестренка, Настя, иногда, очень редко, может показать картинки из возможного будущего. Но ты сильно не бойся. Предсказания почти никогда и ни у кого не сбываются. Это только одно развитие событий из тысячи возможных. Это вовсе не обязательно случится.
— Правда?
— Конечно, — продолжал брат, пока мама шептала Настьке их специальный стишок. — Мы же сами управляем своей судьбой. Извини, что напугали. Во всяком случае, ты теперь знаешь, чего опасаться и как этого не допустить. Ничего ведь критично страшного она тебе не показала, да?
— Н-нет, — запнувшись, сказала девочка в красивых голубых кедах. — Я просто никогда с таким не сталкивалась, вот и перепугалась. Что это было?
— Она маленькой под копыта взбесившейся лошади попала, и вот с тех пор… Точно, всё хорошо?
— Да-да. Спасибо, все хорошо.
— И это, — замялся брат, — могу я тебя попросить кое-о-чем?
— О чем?
— Уф, Марина, пожалуйста, никогда и никому не рассказывай, что Настя умеет делать. Иначе ее заберут.
— Заберут? — нахмурилась девочка в кедах. Но брат только стиснул зубы и отвел взгляд. — Конечно. Никому и никогда не расскажу о секрете Насти.
— Может, тебя проводить?
— Нет-нет, не нужно. Всё хорошо. Я побегу.
— У нее красивые кеды, — прошептала Настька. И резко обернулась, нахмурилась. Как будто кто-то наблюдал за ней, а тут раз, и исчез.
* * *
Аза всё еще настороженно смотрела на Маринку. Жалась к ногам, постоянно обеспокоенно заглядывала в глаза и при каждой остановке снова принималась лизать руки.
Маринка рассеянно трепала ее за ухом, подбадривающе улыбалась, но мыслями возвращалась к страшным картинкам. Она не пошла в гимназию, как пообещала Данилу. Там же шепот, как там теперь учиться и жить? Даже завтрак и уроки не стали причиной спешить обратно. Маринка в темноте бродила с Азой по тропинкам — от ворот, мимо с светлой громадины, стадиона, обходила темную громадину по большой дуге, к псарне у самой скалы. И обратно. Туда-сюда.
Очень страшно было остановиться. Вот бы на Сережу случайно наткнуться. Или на Вику хотя бы. Но Вика на уроках, а из светлой после восьми не выпускают. Аза уже тоскливо смотрела на домик псарни и ускоряла усталый шаг при подступах к нему. Хотелось отправить собаку отдыхать, но и остаться в одиночестве Маринка не могла. У самой ноги уже гудели, руки без перчаток приобрели фиолетовый оттенок. Пойти к дубу? Там теплее. Никакого больше озера по ночам! И ближе заросли аспида ближе… вдруг он снова к ней выйдет? Но холод и усталость взяли свое, Маринка спряталась под ветвями, села на выступающий из земли корень. Тоже холодно, но не настолько. Вода в озере стала будто гуще, медленнее, рябь едва шевелилась при порывах ветра. И полоска месяца застыла на темной глади, как во мрак вмерзла.
Маринка глубоко вздохнула. Она ведь не просто видела перед собой жуткие картинки — эту тьму, это рухнувшее небо, кровь и трупы. Нет. Всё было гораздо сложнее, страшнее и натуральнее.
Она не наблюдала всё это в какой-то странной иллюзии. Нет. Марина будто провалилась в чужого человека. Стала им. Видела всё своими глазами, оставалась собой, но чужой и незнакомой. Девочка поежилась и покрепче обняла себя за колени.
Это она залила улицы Китежа кровью. Это она погубила тысячи людей и нелюдей. Это ее окутывал плотный кокон тьмы. Это она затмила солнце. Вернее, затмит.
Опустила перед собой ладони: почти такие же, как в видении. Да, еще чуть подрастут и будут очень похожи на те, что были у той, из будущего. Холодной, жестокой, всемогущей.
Маринка глубоко вздохнула, прикрыла глаза, вспомнила это холодное покалывание: как на ладонях собираются нити энергии, как она может по щелчку вот этих самых пальцев обратить в руины полгорода. Хоть и жутко было признаваться, но от этих воспоминаний дух захватывало. Сила и Могущество. Сердце ее трепетало.
Но следом накатила ледяная волна ужаса: Марина, это
